Глава 927

Рыцарь Вечной Регрессии / Рыцарь, живущий одним днём
Ещё до того, как «Рассвет» сломался, Эйтри ковал мечи.
Один из них он выковал из одного лишь истинного серебра и назвал «Меридиан» — «Полдень».
«Меч, способный расплавить и рассечь любое заклинание».
Воплотить то, что прежде существовало только в воображении. Эйтри знал радость этого мгновения и потому ставил на своё дело жизнь. Вкладывал время, силы, всё своё мастерство.
Когда готовый клинок лег в руки, первым ахнул ученик.
— Это просто...
Гном, стоявший рядом, тоже присвистнул.
— Молотом махал как безумец — и вот до чего домахался.
Этот меч без всякой помощи заклинаний выжигал любые заклинания дотла. Полуденное солнце плавит и стирает всё — именно такой смысл был вложен в клинок.
И этот меч Эйтри тоже переплавил. Так же, как когда-то поступил с мечом по имени «Сумерки».
— Учитель, зачем?..
Помощник и ученик растерялся.
«После „Рассвета“ был создан меч „Сумерки“».
И его Эйтри тоже переплавил. Почему теперь должно было быть иначе?
Он не остановился. После «Полудня» настала «Ночь». Меч получил имя «Миднайт».
Казалось, из чёрного золота вытянули саму черноту и сделали из неё клинок. Даже фрок-ювелир, наблюдавший за работой, не сдержал восхищения.
— Ты ещё и о красоте подумал?
Спросил фрок. Эйтри кивнул. По форме меч был почти произведением искусства: изогнутый в одну сторону клинок, совсем не похожий на всё, что он делал раньше.
В него была вложена воля рассекать всё, чего он коснётся.
«Меч, который рассечёт даже след собственного удара».
Клинком даже не взмахнули: к нему лишь поднесли свиную кожу — и та с тихим шорохом разошлась надвое. Это была уже не просто выдающаяся режущая сила. Скорее клинок, который мог бы держать в руке демон.
— Это не прославленный меч. Это какой-то колдовской клинок, — сказал гном Арган.
— Разве что выковать демонический меч...
Эйтри словно не слышал его и только бормотал себе под нос. Это оружие он выстукивал несколько дней подряд, почти отказавшись от нормальной человеческой жизни.
А потом переплавил и «Ночь».
В те дни Эйтри увидел сон. Впервые за много суток он уснул глубоким сном.
Дзынь!
«Рассвет» ломался, и обломок лезвия вонзался Энкриду в шею.
— Твой меч дошёл только досюда.
Из темноты донёсся чей-то голос.
— И твой предел — тоже здесь.
Голос за голосом тянули его к отчаянию. Вместе с ними голову заполнило чувство: не всё, что он видит, правда, но и полной ложью это быть не может.
Из всего увиденного и пережитого Эйтри зацепился только за одно.
«Как он сломался?»
Не хватило прочности? Или была другая причина? Каким был бой? Что было у противника?
Жажда узнать вскипела в нём. Следом поднялся творческий порыв — желание что-то создать, и сердце забилось, как бешеное.
Проснувшись, Эйтри понял: он всё ещё не удовлетворён. Почему он переплавил все мечи, он не знал, но руки сделали своё раньше, чем пришло понимание.
«Рассвет — это начало».
Первый меч, выкованный после того, как он постиг, выучил и освоил способ создания клеймёного оружия.
Эйтри поднялся и подавил желание немедленно взяться за молот.
Вместо этого он несколько дней только ел и пил. Со стороны он напоминал воина, готовящегося к бою.
Ел, пил, жевал и отдыхал. Высыпался, утром вставал и бежал. Месяцами он повторял один и тот же день — до поразительного одинаковый. Вёл себя как солдат, закаляющий тело. Желание он не выпускал наружу: сжимал, копил.
А потом вернулся Энкрид.
— Я сломал меч.
Он сказал это таким лёгким тоном, будто сломал кое-как вырезанную деревянную вилку. Память о прожитом отхлынула куда-то далеко, словно речная вода.
Эйтри заговорил:
— Имя меча — «Сегодня».
Не «Рассвет», не «Полдень» и не «Ночь». В нём — полный день. Только это сегодня принадлежит человеку, который не сдаётся ни при каких обстоятельствах.
В имя был вложен двойной смысл.
«Сегодня. Или сейчас».
По-эльфийски — «Нунк».
«Меч человека, который всегда выкладывается до конца и не сдаётся».
Подготовка завершилась ещё до прихода Энкрида. Приди он через несколько лет — Эйтри несколько лет повторял бы всё то же сегодня, ожидая этого мгновения.
Новый металл тоже не требовался. Железо, лучше всего подходившее этому человеку, — самое чистое из валерийского истинного железа.
Эйтри уже добыл его, много раз очистил и довёл до нужного состояния. Гномий мастер, увидев такую обработку, вроде бы сказал, что это уже не обычное железо.
Каждый день, пока он бегал, Эйтри бесчисленное множество раз создавал этот меч в голове, ломал его, плавил и ковал заново.
«Делать всё, что можешь, в настоящем».
Поэтому имя — «Сегодня».
— Хорошо.
Энкрид кивнул. Со стороны могло показаться, что он ответил слишком беззаботно и ни о чём всерьёз не думает.
— Вот и всё.
Эйтри сказал всё, что хотел. На этом их встреча закончилась. С того дня он снова взялся за молот.
Если не считать утреннего бега, еды и сна, он целыми днями стучал по железу.
— У вас клеймёное оружие сломалось. Вы правда в порядке?
Так сказал Крайс, когда впервые увидел в руке Энкрида сломанный меч.
Сломался ведь не тренировочный меч.
Клеймёное оружие, ни много ни мало. В руках рыцаря такое оружие почти не ломается.
Иные рыцари носят меч до самой смерти, а потом в клинке остаётся часть их собственного «я».
Но сам Энкрид был спокоен.
Да, сломанное клеймёное оружие было ударом. Но не причиной останавливаться.
Сам он не вкладывал в это особого смысла, зато у тех, кто смотрел со стороны, его поведение рождало множество мыслей.
«Не повезло с противником?»
И это могло быть одной из причин.
«Клеймёное оружие оказалось мягковато?»
И это тоже могло быть одной из причин.
Если искать причины, причиной окажется что угодно. К тому же всё это уже осталось позади. Когда «Рассвет» сломался, Энкриду показалось, будто у него в теле переломались все кости, но он выдержал.
А потом шагнул к завтрашнему дню. Вот и всё.
Тот, кого он снова встретил у Демонических земель, и на этот раз стал стеной. Стеной в реальности и стеной внутри. Обычный человек мог бы несколько дней пролежать больным под давлением этой стены, но Энкрид оставался невозмутим.
В конце концов, пока лодочник-перевозчик изводил его, он насмотрелся всякого.
На душе осталось пятно, но путь, который он прошёл, был слишком долгим и тяжёлым, чтобы от одного такого случая ощутить себя побеждённым.
Разочарование и отчаяние могли сколько угодно петь у него под ухом — он и это пропустил мимо.
«Пусть не сейчас».
Если идти вперёд, встреча обязательно состоится. Когда-нибудь он догонит. Не обязательно сегодня. Энкрид был человеком, который понял это и впитал телом.
Такой настрой, как и прежде, снова повлиял на весь рыцарский орден.
Фел несколько дней ходил с «Убийцей идолов» в руке, думал и бормотал:
— Не пойму. Нужно считать, что ничего страшного, если он сломается? Или верить, что он не сломается вообще?
Сомнения Фела выражали мысли части людей. Он даже поделился этим вопросом со всеми, и ответы посыпались самые разные.
Синар ушла в эльфийский город и вестей не подавала, а остальные отвечали небрежно, будто бросали слова на ходу.
Рем сказал, что его топор не сломается, а если и сломается — восстановится.
Рагна сказал: сломается — приставишь обратно.
Саксен ответил: главное убить, а сломается оружие или нет — без разницы.
Темарес, драконид, который делал оружие из собственных костей, дал ответ, возможный только для него.
— Выдерну ещё одну кость.
Это значило, что если сломается, не беда?
— Хотя мои кости не сломаются.
Темаресу трудно давались предположения о том, чего нет. Похоже, именно поэтому нынешнее положение казалось ему ещё забавнее.
Когда Луагарне спросил, почему он не уходит, Темарес лишь ответил, что сам толком не знает. Он словно размышлял о причинах и принципах собственных поступков.
А то, как он при этом то и дело тихо посмеивался, выглядело и правда странно.
Ему весело оттого, что он сам не знает? Что у него внутри, было почти невозможно понять.
— Любопытное сомнение, брат-пастух. Я отвечу так: важнее ведь, чтобы не шея сломалась, а не меч. Разве нет?
Ответ Аудина положил конец размышлениям Фела.
— Вот это верно.
Разве он не ради того сюда добрался — выжить и добиться желаемого?
Какая разница, сломается меч или нет?
«Главное — я сам».
И то, что сделаю я. В тот день Фел сел в углу тренировочного двора и просидел так два дня, погружённый в мысли. Он что-то вспоминал, раскапывал в памяти и снова прокручивал.
Рофорд, глядя на такого Фела, двигался вдвое усерднее обычного.
Кем угодно, но хуже Фела он стать не мог.
А сам Фел, в свою очередь, многому научился, наблюдая за чувством ответственности Рофорда. Они влияли друг на друга.
Орелия, пришедшая вместе с ними с Юга, не умела подстраиваться под общий настрой.
Вместо того чтобы тревожиться из-за сомнений Фела, она была занята тренировками, которые назначил Энкрид.
«Объём тренировок чудовищный».
И вдобавок она училась у паладина по имени Аудин владеть собственным телом. Полувеликанша, вдвое крупнее Орелии, села на шпагат, вытянув ноги в прямую линию, и показала движение, которое Орелии предстояло повторить.
Одного взгляда хватало, чтобы испытать почти благоговение.
«Тело огромное, а...»
Гибкость — без предела. Орелия и здесь каждый день танцевала, рвала мышцы растяжкой и снова тянула их.
Забавнее всего было другое: на её взгляд, здесь не бездельничал вообще никто.
Буквально — снег ли шёл, дождь ли лил, эти люди каждый день делали одно и то же.
От одного наблюдения могла закружиться голова.
И вот, когда после их возвращения не прошло и нескольких дней, повалил густой снег.
Энкрид и в тот день вышел в то же самое время. Не обращая внимания на снег, он лёг, взял железо и стал ронять себе на живот каменную глыбу.
Потом поднялся и направился к площадке для обучения новобранцев. Причину было трудно угадать, поэтому Орелия спросила прямо. Ответ пришёл сразу. На любые вопросы он обычно отвечал честно.
— Сэр, вы ведь рыцарь. Почему лично занимаетесь солдатской подготовкой?
— Потому что весело.
Ответ был прост. Этот мужчина — рыцарь, зарубивший демона, убийца балрога — любил влезать к новобранцам и подбадривать их.
Хотя тем, кто бежал рядом с ним, его поддержка наверняка поддержкой не казалась.
— Бегом.
Они бежали за городом и бегали весь день. Разумеется, находились те, кто сдавался и валился на землю.
— Ты тут решил остановиться? А? С ума сошёл? Рехнулся?
Тогда откуда-то из хвоста выскакивала полурыцарь по прозвищу Клемен и пинала их в спину. Энкрид, глядя на это, лишь повторял: бегом.
— Это что, ад?
Впервые участвуя в этой беговой тренировке, Орелия отчётливо услышала слова солдата рядом.
— Дезертируем. Надо выбраться отсюда любой ценой.
С другой стороны она увидела солдата, который выражал твёрдую решимость непременно сбежать из армии.
Кроме того, она видела и прочувствовала самые разные подразделения.
— О? Новенькая, что ли?
Ударный отряд Рема, отряд мечников, упорно признававший только мечи, священную пехоту, чьим коньком был рукопашный бой и которая служила богу войны.
А ещё тех, кто стрелял из лука верхом на конях.
«Армия, натренированная до пугающего уровня».
Умная голова Орелии сразу поняла: одно существование этих людей станет сдерживающей силой для всех городов и стран вокруг.
Так оно и было.
— Торговый город хочет перейти под власть королевства.
Первым начал город-государство торговцев, который считался самым надменным на всём континенте.
По сути, он первым отказался от положения самостоятельного государства, созданного союзом торговцев.
Те, кто из-за своей гордости почти никогда не склонял головы первыми, теперь встали на колени и вели себя так, будто готовы отдать всё, что имели.
Хотя, конечно, даже этим поступком они пытались добиться своего.
«Торговец движется ради выгоды».
Они решили, что отказаться от названия государства и присоединиться выгоднее, а заодно рассчитывали что-то выторговать.
Умная голова Орелии, сопоставив это с положением дел на континенте, без труда поняла, чего хочет торговый город.
Удивило её другое: человек по имени Крайс тоже распознал намерение торгового города — и отказал.
— Нет нужды заходить так далеко. Лучше откройте ещё один торговый маршрут.
Он не стал менять нынешний расклад. Вместо того чтобы принимать торговый город под своё крыло и тем самым избавлять его от «тревоги», он предложил путь, от которого обе стороны получали бы ровно столько выгоды, сколько нужно.
Конечно, всё это имело смысл лишь потому, что опорой силы оставались Энкрид и Орден безумных рыцарей.
«Чудовища».
У Орелии было чувство, будто она наблюдает, как чудовища создают чудовищную армию.
— Иди и научись хотя бы чему-нибудь. Как посмотрю, даже если вывести против них весь Орден Красных Плащей, мы проиграем.
Её дед и мастер рыцарского ордена всегда считал, что нельзя лениться учиться и осваивать новое. И силы он оценивал объективно и точно.
Он говорил всерьёз. Скрытая мощь Ордена безумных рыцарей наверняка произвела на него сильное впечатление. Но это не значило, что он велел ей чему-то научиться в этом ордене и перетащить к себе. Если есть чему учиться — учись. Вот и всё.
— Будь возможность, я отправил бы и Ингиса, но у него и здесь много дел. Значит, пойдёшь ты. Учись и возвращайся.
Орелия точно исполнила слова деда.
С тех пор как она пришла сюда, время шло без особых происшествий — если не считать нескольких почти угроз, брошенных эльфийкой.
Угрозы эльфийки были нехитрыми. Выкинешь что-нибудь неуклюжее — ведьма нашлёт проклятие. Вроде того.
— Этот мужчина — мой жених. Положишь на него глаз — зарублю.
В её словах Орелия почему-то почувствовала такой же нерушимый обет, какой показывал её дед.
Даже если это время можно было назвать спокойным, точнее было бы сказать: оно состояло из непрерывных тренировок. Но Орелия ещё не знала главного.
Это был всего лишь период привыкания.
Орелии казалось, что она так или иначе уже влилась в подразделение. И в этом она не ошибалась.
— Ну что, теперь начнём?
Однажды утром безумец по имени Энкрид позвал её и сказал именно это.
— Что вы имеете в виду?
Даже сейчас времени на закалку уходило в полтора раза больше, чем там, где она была раньше. И это — ещё только начало?
— Тело ты уже размяла, верно?
Пока Орелия недоумённо наклоняла голову, Энкрид взял меч.
— Спарринг. Шпионка Ордена Красных Плащей.
Энкрид относился к обучению всерьёз. Начал он с того, как сбить противника с толку и заставить открыть брешь.
— ...Какая ещё шпионка?
Сбитая с толку Орелия споткнулась о ногу Энкрида и покатилась по земле.
Бах! С грохотом взлетев в воздух и рухнув обратно, Орелия подняла голову.
— Вставай.
Не прошло и двух дней после этого, как Орелия стала закадычной подругой солдат, бежавших справа и слева от неё на беговой тренировке.
Теперь она безупречно понимала и солдата, воспевавшего дезертирство, и солдата, рассуждавшего об аде.

Комментарии

Загрузка...