Глава 921

Рыцарь Вечной Регрессии / Рыцарь, живущий одним днём
Рем заговорил с Энкридом, который лежал неподвижно. Тот был без сознания, но Рем всё равно надеялся, что слова до него доберутся.
— Ты хоть понимаешь, что если уйдёшь вот так, я и шаманство своё применить не смогу? Так что просыпайся.
Он говорил это не только в надежде, что Энкрид услышит. Он повторял эти слова и для себя. Если у человека в животе дыра и он умирает, одной шаманской силой его не поднять.
«В лучшем случае обратится в злого духа».
Уж лучше дать ему умереть. Рем это понимал и потому не вмешивался.
Рагна, этот ублюдок, тоже валялся полумёртвый. Рем задержал на нём взгляд и отвёл глаза. У того по всему телу остались следы от клинков, но прямо сейчас он не умирал. Обычный человек, может, и сдох бы, но у этого тело рыцаря и сил через край.
Рана на животе у него почему-то не затягивалась, но на упрямстве он мог протянуть.
Значит, с Рагной-ублюдком всё будет в порядке. На краю смерти был только командир.
— Всё ещё без перемен?
В шатёр вошёл Кранг.
— А то сами не видите, — ответил Рем, даже головы не повернув.
Для разговора с королём целой страны манеры никуда не годились, но сейчас никому не было до этого дела.
— Пришли, брат-король?
Аудин держался так же. Он осматривал раны командира, вытирал кровь и менял бинты. Бинты алели. Кровотечение вроде бы удалось остановить, крепко перетянув рану, но кровь всё равно время от времени выбрасывалась наружу тяжёлыми толчками.
Когда Рагна впервые притащил Энкрида на спине, сам истекая кровью, все бросились спасать его и пустили в ход всё, что имели.
Кранг вылил на рану королевский эликсир, заодно залив драгоценным средством походную кровать.
Рем наложил несколько шаманств и сдался. Аудин, Тереза и все жрецы влили в него божественную силу, но всё оказалось бесполезно.
— Это не монстр его задел.
Будь это демон или монстр, божественная сила могла бы встретить отторжение, но исцеление всё равно сработало бы.
Живот был пробит чистым ударом клинка, и, что бы там ни сотворили с раной, чем дальше, тем хуже она становилась.
Наблюдая за всем этим, Рем понял: времени нет. Дай им хотя бы месяц, он нашёл бы выход. Но через месяц Энкрид уже умер бы, а плоть начала бы гнить.
«Да что за бред. Вот так он сдохнет?»
Рем закипал от злости. Аудин думал почти о том же.
«Надо понять, почему божественная сила отторгается, и разодрать этот принцип на части».
Но времени не хватало.
Они оба пришли к одному выводу, но вслух не сказали. Сейчас бесполезные слова ничего не меняли.
Странно было другое: кто-нибудь вполне мог наброситься на Рагну с обвинениями, но все, включая Рема, молчали.
Все понимали: Энкрид не из тех, кто дерётся под чужой защитой. И Рагна не из тех, кто стоит и смотрит, как его режут.
Они понимали и то, что упрёки и обиды здесь никому не нужны.
— Они отсекли шум магией и дрались так. Место у Демонических земель, не на солдатском маршруте патруля.
Ингис взял на себя выяснение обстоятельств, а остальные стали зрителями. Синар сидела у изголовья Энкрида и смотрела на него.
Она уже вторые сутки не спала и не отходила от него.
— Любимый, я жду тебя.
Синар тихо произнесла это, будто молитву.
— Он не может умереть здесь.
У ног Энкрида заговорила Луагарне. Темарес держался холоднее всех, но это не значило, что происходящее его забавляло.
«Он умрёт здесь?»
За всю свою жизнь Темарес не встречал человека интереснее. Возможно, другого такого ему уже не встретить.
Так прошло пять дней.
Все знали: Энкрид умрёт. Совсем ему не подходящий конец — лежать на кровати, сипло ловить воздух и закрыть глаза.
Последним полем боя для него станет не поле боя, а походная кровать.
Из всех, кто был рядом, если не считать Кранга, каждый умел убивать людей. Если с такой раной нельзя разобраться немедленно, человек умирает. Этот факт не менялся. То, что Энкрид протянул пять дней, уже было чудом. Они чувствовали: конец близко.
— Умирает.
Сайпресс произнёс это негромко.
Никто не возразил. Каждый лишь показал, к чему готов.
— Я найду, кто это сделал. Обязательно.
Это сказал Рем.
— И его я тоже отправлю к Господу. Встретитесь на небесах и снова сразитесь.
Заговорил и Аудин. Кого именно он собирался отправить к Господу, было ясно без уточнений.
В глазах Фела и Рофорда тоже вспыхнул огонь. Жаркое пламя, которое не погаснет, пока они сами не умрут.
Рыцарский орден, который раньше зашатался бы сразу, стоило Энкриду исчезнуть, теперь сплотился вокруг одной цели.
— Да, найти надо. Жених мой, иди первым. Мы ещё встретимся.
Синар тихо гладила волосы Энкрида. На пятый день он три или четыре раза закрывал глаза и снова открывал.
Каждый раз он лишь мутно смотрел перед собой. И вот теперь он снова открыл глаза и произнёс голосом яснее прежнего:
— ...Ещё нет.
Что?
Рем моргнул.
Что он сказал, этот безумный командир-ублюдок?
— Вот это да, — восхитился Сайпресс.
Дыхание Энкрида всё ещё тянулось тонкой нитью, вот-вот оборвётся. И что значило это «ещё нет»?
Он говорил, что не умрёт. Что не сдаётся.
— Верно, ещё нет. Энки, мир, которого мы хотели, ещё не пришёл.
Это сказал Кранг.
— Тебе ещё не время умирать.
Драконид тоже пробормотал это.
— Сражайся. Энки, сражайся до конца.
Луагарне, совсем не по-фроковски, вцепилась в пустую надежду.
— Вы отвергаете руку Бога?
Аудин тоже позволил себе надежду.
Все снова положились на чудо, которое Энкрид уже не раз показывал.
И чуда не случилось. Энкрид, лёжа на кровати, выдохнул в последний раз.
Тереза заплакала. Дунбакель смотрел пустыми глазами и снова, снова повторял:
— Это ведь неправда? Нет ведь?
Синар не плакала. Она голой рукой взялась за лезвие, кровь потекла по пальцам, и сказала:
— Нам понадобится обет.
Все эти слова Энкрид услышал на последнем выдохе.
* * *
Было непонятно, где он оказался: то ли смерть отложили, то ли он уже умер и увидел лодочника.
Граница между жизнью и смертью — как-то так.
Поэтому он спросил:
— Я умер?
Возник вопрос — задай его. До смешного простой способ мыслить.
— Не пойму, то ли дух у тебя тупой, то ли крепкий, — со вздохом сказал лодочник. — Да, ты умер. На пятый день после того, как получил клинок в живот.
С точки зрения лодочника, это был худший исход. Если умереть лёжа на кровати, с этой раной придётся снова и снова повторять смерть.
Если есть смерть мучительнее удара клинка или огня, то вот такая.
Мучиться от непрерывной боли и умереть. Без времени сопротивляться. Без сил сопротивляться.
Лодочник называл это худшим исходом, но всем ли подходила такая мерка? Обычно — да. Но не Энкриду.
— А.
Короткий звук — вот и вся его реакция. Потом Энкрид пробормотал себе под нос:
— Значит, я был наполовину не в себе и толком ничего не осознавал.
Едва услышав, что умер, он начал искать путь. Сначала, бормоча себе под нос, разобрался в положении.
Если впереди обрыв, он построит мост и пойдёт. Таким человеком был Энкрид.
— Вот как.
Лодочник рассмеялся. Этим человеком и правда нельзя было не восхититься.
— Ты умер на кровати, потому что раскрытая рана так и не зажила.
Почему-то на этот раз лодочник неторопливо дал Энкриду нужный ответ.
— Будешь барахтаться?
Он спросил следом.
Энкрид посмотрел на него так, будто вопрос был лишним. Лодочник ответил сам:
— Да, попробуй.
Теперь он собирался стать зрителем?
Кто его разберёт.
Между болью и смертью появлялись короткие мгновения, когда Энкрид ненадолго приходил в себя.
Даже не день. Даже не то, что можно назвать долгим временем. Вот и всё, что ему дали. И всё равно он барахтался.
Он открывал глаза. Боль била по всему телу, а в поле зрения возникали Рем, Синар и остальные.
«Почему я умираю?»
Начать надо было с сути проблемы. Лодочника рядом не было, зато сон дал время подумать. После второй смерти Энкрид снова оказался перед ним.
— Сдайся.
Лодочник сказал это без нажима, но Энкрид лишь махнул рукой: мол, не мешай и помолчи.
— ...Как же хочется прибить этого ублюдка.
Так пробормотала какая-то часть личности лодочника. Энкрид проигнорировал и это.
«Что я могу сделать?»
Руки и ноги двигаются?
Нет. Не двигаются.
Прямо сейчас он не мог пошевелить даже конечностями, и, лёжа на кровати, должен был за ничтожный миг что-то сделать.
«Ничего не видно».
Будто его связали по рукам и ногам и заперли в чёрном гробу. И в то же время — будто вокруг нет стен, а он падает с бездонного обрыва. Под ногами пусто, за спиной пустота. И при этом его душит теснота.
Противоречивая мука разъедала разум.
— Сдайся.
Время от времени лодочник появлялся и заговаривал с ним. Энкрид не просто пропускал эти слова мимо ушей. Он их даже не слышал. Полностью не замечал.
— Ты меня не слушаешь.
Лодочник спрашивал, но Энкрид только уходил глубже в мысли.
После смерти он лишь на краткий миг открывал глаза и говорил: «Ещё нет». Это было всё, что он успевал. Если бы не сон с лодочником, времени подумать вообще не осталось бы.
«И на этом всё?»
Нет.
Даже не во сне, а наяву голова работает. Значит, думать он может. Руки и ноги не двигаются, но чувства сохраняются.
Первое — выбраться из тумана. Не понять своё состояние — не найти решения. Надо убрать мутность, увидеть ясно.
Чтобы не во сне, а наяву осознать состояние собственного тела...
«Надо принять боль».
Туман в голове был бегством сознания, попыткой забыть нагрузку на тело. Рефлекторным, бессознательным защитным механизмом.
Опыт бесчисленных повторяющихся дней, опыт смертей — снова и снова — пригодился и теперь.
«Смерть».
Он смотрел в лицо смерти, медленно подступавшей к нему, и осознавал боль.
— Уэк.
Нормально считать он не мог, поэтому Энкрид оставил попытки считать сегодняшние дни. Всё внимание, всю концентрацию он бросил на то, чтобы распознать боль и принять её. Он изо всех сил цеплялся хотя бы за крупицу ясного сознания.
Энкрид вырвал кровью и принял отчаяние, начинавшееся в животе. Боль понеслась по всему телу.
«Дело не только в боли».
Вместе с болью силы вытекали из всего тела. Опустошение, которое он испытывал, когда полностью тратил Волю, казалось детской забавой рядом с этой беспомощностью.
«Я беспомощен».
Он ничего не мог сделать. Смерть можно только принять. Её не преодолеть.
«Нет».
Он ещё не умер.
Пусть даже нет тончайшей надежды.
Пусть перед глазами стена без конца и края.
Пусть он уже дошёл до обрыва.
Он всё равно шёл вперёд.
И сейчас тоже.
— Что ты можешь сделать, если даже пальцем пошевелить не можешь?
Появилась иллюзия. На вид она была вылитый Энкрид. Точнее, Энкрид, который в конце концов сдался и рухнул. Тёмные круги под глазами, тусклая сухая кожа, старое пальто, от которого, казалось, вот-вот повалит мерзкий запах.
Такой человек всю ночь валялся бы в игорном доме, пьяный от дешёвой радости и алкоголя, а утром, поднявшись, пополз бы в тень подальше от солнца.
Для него солнце не было ни теплом, ни покоем. Оно только резало глаза и кружило голову.
Не завтра, а сегодня. Не сегодня, а вчера. Образ человека, застрявшего в прошлом и там сломавшегося.
— Прими беспомощность.
На месте рассеявшейся иллюзии появился лодочник.
Это была его уловка после того, как Энкрид раз за разом его игнорировал? Или видение, рожденное тем, что Энкрид осознал свою беспомощность?
— Давно я не делал такого предложения.
Лодочник продолжил. На этот раз предложение было невозможно игнорировать.
— Я верну тебе начало твоей жизни. В тот миг, прямо перед тем, как ты встретил его.
Не заинтересовался бы только не человек.
— Но из того сегодняшнего дня ты уже не выберешься.
Будешь и дальше биться в этом мучительном сегодня?
Или вернёшься в то сегодня, где всё было хотя бы спокойно?
Если бы туда можно было вернуться, человек продал бы даже душу. Предложение лодочника, как всегда, было роковым искушением.

Комментарии

Загрузка...