Глава 861

Рыцарь Вечной Регрессии / Рыцарь, живущий одним днём
Дождь лил без конца.
Холодная вода выстужала тело, в нос бил смрад.
И вокруг — десятки людей, дрожавших от тревоги.
Земля, где зерно хранили в камне, а люди жили в дощатых лачугах.
Такова была жизнь крестьянских хозяйств, кормивших город.
Плодородная земля. Но разве эти слова хоть что-то объясняют?
Кровавая пшеница — зерно, политое кровью. Внутри города, за крепостными стенами, солнца не хватало. Да и поля в самом городе не разобьёшь. Поэтому хозяйства выносили в сторону, а рядом ставили каменные зернохранилища — на случай набега монстров и магических зверей.
Крестьянин выходил в поле, каждый раз рискуя жизнью. Зерно прятали за каменными стенами, а люди умирали, пытаясь удержать свой клочок земли. Так и жил этот город.
Можно было бы отмахнуться: город не может вместить всех, что тут поделаешь?
Но тогдашний Энкрид так не смог. В тот день он ехал охранять знатную даму, но по дороге его задержали.
— Всё, что у нас есть.
Старик всю жизнь копался в земле, и кончики пальцев у него почернели. Сгорбленная спина уже не распрямлялась. Опущенная голова не поднималась.
Деревянная ограда вокруг хозяйства. Струи дождя, хлещущие по ней. Люди, которые здесь жили.
Ключи от каменного зернохранилища держали солдаты, а лорд, обязанный защищать город, защищал только «город».
Крестьяне, вытолкнутые за стены, не могли бросить поля: откажись они от урожая в этом году — и сразу скатятся в нищету. Они собрали всё, что имели, и наняли наёмника.
История самая обычная. Таких везде полно.
Жалкие пожитки и зерно, пропитанное кровью.
Люди, которые изо всех сил цепляются за жизнь.
Власть, которая просто отворачивается.
Старик с согнутой спиной принёс только медные кольца да грубые стеклянные безделушки.
У Энкрида был хороший глазомер, да и знатных людей он охранял не раз, так что цену вещам понимал.
«Золотой монеты не набралось бы».
Для найма целого отряда наёмников сумма была смешная. Потому-то они и вцепились именно в него.
— Помоги нам.
Так сказал старик. Энкрид взял одно медное кольцо.
— Я один. Мне этого хватит.
Один из крепких мужчин, наблюдавших за ними, вытаращил глаза. Мокрые волосы липли к щекам. Дождь всё лил и лил.
— Сами отобьёмся.
— Дурень, без мечника нам не выстоять.
Старик спорил с мужчиной, который был младше него лет на двадцать.
До сих пор этой земле везло. Магические звери нападали уже не раз, но как-то их отбивали. Погибшие были, но настоящего отчаяния здешние ещё не знали.
— Том, сукин ты сын, я за тебя отомщу.
Мужик сплюнул на землю и пробормотал это с таким взглядом, что шуткой не пахло. Энкрид обвёл собравшихся глазами и промолчал.
Это была толпа, которой не помог бы никакой командир. По правде говоря, каждый здесь едва справлялся даже с самим собой. Энкрид мог бы развернуться и уйти. Такой выбор у него был. Но он его не сделал.
Сквозь дождевую пелену конца лета показалась стая магических зверей. В основном волки и лисы. Каменный зерновой амбар их не интересовал. Им нужны были люди. Плохо вооружённый человек — лёгкая добыча.
— ...Слишком много.
Пробормотал один из мужчин, и Энкрид мысленно с ним согласился.
Голодных магических зверей было больше двадцати. Но не ложиться же и умирать? Если не считать женщин и детей, собрались все, кто мог держаться в бою.
Энкрид кричал, чтобы дрались спина к спине; когда ему вцепились в ногу, он всё равно проломил булавой череп лисьему зверю. Даже тогда он ни дня не пропускал тренировок, так что силой отличался от прочих.
Но одной силы, пусть даже большей, чем у остальных, было слишком мало, чтобы вытащить всех из такой беды. Ещё немного — и и они сами, и всё хозяйство превратились бы в помёт магических зверей.
Энкрид уже хромал, искусанный за руки и ноги, колол мечом, размахивал булавой и просто держался.
— Вот же психованный ублюдок.
Это был отряд наёмников. Так сказал человек, шедший впереди.
— Дождь, мать его, льёт как из ведра.
Командир наёмников сказал это следом и взмахнул мечом. Тогдашнему Энкриду он показался настоящим мастером. Один удар — и бросившийся вперёд лисий магический зверь с визгом отскочил. За командиром подошли остальные.
Пятнадцать вооружённых воинов, каждый куда сильнее Энкрида.
— Ну что, тебе тут кто дочь в жёны пообещал?
Один из наёмников спросил это весело. По сути, он спрашивал: с чего ты здесь такую дурь устроил? Опасность миновала, жизнь не кончилась.
— Нет, правда, — снова спросил командир наёмников, — ты ведь и дерёшься так себе. На что рассчитывал?
— Не смог просто бросить их и уйти.
— ...Псих нового сорта, честное слово.
После этого Энкрид примкнул к отряду наёмников и многому научился.
Первым учителем этого человека не назовёшь, но именно он подобрал Энкрида и присматривал за ним.
— Брось меч. Так будет правильно. А если уж никак не можешь с ним расстаться, ошивайся возле знатных дам.
Такой совет он тоже давал.
Воспоминание о том дождливом дне наложилось на настоящее. Энкрид посмотрел на мужчину из памяти.
— ...Тим?
— Блядь, это кто такой? Меня Бернион зовут.
— А, точно.
Энкрид кивнул. Бернион. Да, его звали так.
— Не знаешь — мог бы и не называть. Зачем чужое имя-то лепить?
Пробормотал Рофорд.
— Он всегда был таким. Сам знаешь, чего спрашиваешь?
Ответил ему Фел. С тех пор как Рофорд пришёл сюда, он держался раздражительнее обычного. Вот и слова у него выходили такие. Возможно, ему с самого начала и место было где-то здесь, на этой линии фронта.
Жизнь — цепь случайностей, и никто не знает, что и как изменится. Выборы между рождением и смертью меняют удивительно многое.
— Разве не похоже было?
Услышав бормотание Рофорда, Энкрид склонил голову набок. Бернион смотрел перед собой и улыбался. На странные реплики он не обращал внимания. В этой области он и сам был человек опытный.
— Я-то думал, мне померещилось. Так это ты у нас командир Ордена безумных рыцарей? Впрочем, да. Я всегда знал, что ты далеко пойдёшь.
Бернион говорил, морща нос. Такая у него была привычка, когда он улыбался. Под глазами чернота, тело явно отяжелело от усталости, но он всё равно улыбался.
— А кто велел мне бросить меч?
— Я? Когда это?
Бернион пожал плечами с таким видом, будто его несправедливо обвинили.
Энкрид фыркнул и протянул руку. В этой бесстыдной манере первоисточником был именно Бернион. Они крепко пожали друг другу руки.
— Я так рад тебя видеть, что сейчас расплачусь.
— По лицу не скажешь.
— Ага. Плакать из-за мужика мне гордость не позволит.
Держался он без всякой церемонности. Бернион был командиром отделения и вёл за собой десять солдат.
Южную линию фронта подразделения держали по очереди, но некоторые части оставались здесь постоянно.
Бернион служил в одной из таких.
Само собой, именно он стал показывать Энкриду позицию. Он рассказал, где стоят шатры и каково положение дел. Выслушав его, Энкрид спросил:
— Как вышло, что ты остался здесь?
— Кто-то должен это делать. Вот я и делаю.
Пустые слова. За ними пряталось что-то ещё, но сейчас он явно не собирался говорить.
Таким Бернион был и при первой встрече: для человека, который на континенте кормится жизнью на клинке, он был мягковат. Поэтому тогда и подобрал Энкрида, и заботился о нём.
— Ты ведь пришёл нам помочь, Энкрид? Тогда помоги. Помоги удержать эту землю.
Добрая воля. Долг.
Можно было сказать, что их связывало именно это. Командир наёмников Бернион спас Энкриду жизнь и многому его научил. Даже шутить с нахальной рожей Энкрид научился у него.
— Не волнуйся.
Добро ходит по кругу. Тот, кто однажды дал, когда-нибудь получает сам. Бернион удивился, услышав имя командира Ордена безумных рыцарей, а сегодня увидел его своими глазами.
«Изменит ли что-нибудь один рыцарский орден?»
А если прямо сейчас перейти южный рубеж и ударить? Развязывать полномасштабную войну?
Тяжело. Очень тяжело.
Одним из козырей Лихинштеттена была противопехотная баллиста. Из переделанного оружия по людям выпускали стрелы, и каждая была толще деревянного копья.
«Даже рыцарю непросто будет прорваться».
Недостаток у неё имелся: пользоваться такой баллистой можно только на закреплённой позиции. Но отсюда до места, где стояла южная армия, тянулись холмы, и узких проходов там хватало.
Чтобы пробиться в лоб, пришлось бы подниматься на склоны и проходить теснины под выстрелами баллисты — стрелами толще метательного копья и быстрее обычных стрел. Иными словами, легко не будет.
«Если обойти...»
Небольшой отряд рыцарей мог бы как-нибудь всё разнести и вернуться, но разве южные рыцари будут всё это время сидеть сложа руки?
Мрачно. Бернион и сам всё понимал. Понимал и то, что появление рыцарского ордена не изменит положение в корне.
А как, к примеру, справиться с чудовищем вроде всадника на грифоне?
— Как-нибудь да справимся.
Сказал Энкрид. Обстановку он выслушал. Готового ответа у него не было. Но он всё равно сказал.
Забавно было другое: от этих слов у Берниона дёрнулись щёки, уголки глаз и пальцы.
— ...Ты встречался с сэром Сайпрессом?
Спросил Бернион.
— Нет, ещё нет.
Энкрид слегка покачал головой.
О чём думает командующий южной линией фронта? Непонятно. Почему он даже носа не показывает — тоже не его забота. Энкрид встретил Кранга и решил, что будет делать. Этого ему хватало.
— Вот как? Странно.
Сказал Бернион. Энкрид не знал, но «как-нибудь да справимся» было любимой присказкой Сайпресса.
«Он не знает, что такое сдаться».
Человек, сияющий даже посреди отчаяния.
Таков был рыцарь, защищавший эту землю.
* * *
Среди солдат, державших юг, большинство походило на Берниона. На такой земле не останешься без настоящего чувства долга.
Стоит пойти дождю — и утопленников набирается целая куча; то и дело прут магические звери, а между делом нападают ещё и войска Лихинштеттена.
В последнее время к этому прибавились всадник на грифоне и ослабление святыни, так что дни выдались хуже некуда.
И всё же дезертиров не было. Те, кто остался на поле боя, даже в таком положении не отворачивались от своего дела.
Хромали — и всё равно вставали в дозор. Сражались, замотанные бинтами. Святыня не выполняет свою роль? Значит, надо ещё шире раскрыть глаза и драться.
В тебя швыряют чем-то оттуда, куда не дотянуться? Значит, пригнись, терпи и жди удобного случая.
И так они защищали не только себя, но и тех, кто вместе с ними жил и сражался на юге. Эти люди не умели бросать начатое.
— Можно осмотреть?
Аудин и Тереза пришли к шатру, где находился отряд жрецов. Вокруг шатра густо пахло смертью.
Сквозь рыбную вонь дождя Демонических земель пробивался особый запах умирающих. Аудин, будучи монахом, встречал таких людей часто.
Затхлая моча — вот чем пахнут те, кто умирает. Сейчас этим запахом был полон и шатёр.
На вопрос почти великана солдат ответил, напрягая живот:
— А вы кто такие?
Голова у солдата плохо работала. Боль и дождь Демонических земель словно набили её пылью. Внимание и рассудок не дотягивали и до половины обычного. Он сосредоточился только на своём долге. По правде говоря, иначе злой дух легко мог бы им овладеть.
— Я служу богу войны.
Солдат заколебался. В шатре и так лежали умирающие. Если пустить к ним кого-то, хуже от этого не станет. Тем более перед ним жрец. Но его приказ — охранять этих людей.
Аудин мог бы войти силой, но не стал. Он уважал их.
— Мы в самом сердце позиции. Наставить на меня копья вы успеете и потом — если я сделаю что-нибудь дурное.
Не будь они своими, сюда бы и так не дошли; к тому же у отряда жрецов в шатре за спиной надежды почти не осталось. Солдату стоило просто отойти, но он не спешил уступать место.
— Пропусти их.
Голос прозвучал за спиной Аудина. Это был Рафилд. Он был старше солдата, стоявшего на карауле.
Рафилд собирался хоть ненадолго прикрыть глаза, но вышел. Он искал верующего бога войны. Найти оказалось нетрудно: уж больно тот был огромен. К тому же они с Терезой стояли перед шатром его благодетеля.
— Старший Рафилд.
— Я сказал, пропусти.
Он отодвинул солдата в сторону. Тот, моргнув помутневшими глазами, отошёл от входа.
— Войдёте? Если лезть внутрь без нужды, можно подхватить болезнь.
Сказал Рафилд.
С самого начала и до сих пор у него было только одно желание.
Те, кто страдал в этом шатре, были слишком праведны, чтобы умереть здесь. Даже без дождя эта земля грызла людей живьём. Рафилд хотел лишь одного: чтобы их наконец увели в город, в безопасное место.
— Да, всё будет хорошо, брат с печальным лицом.
На слова Аудина Рафилд нахмурился, потом разгладил лоб.
— Странное обращение.
Солдат отступил, и Рафилд откинул полог шатра. Аудин склонил голову в знак благодарности и вошёл. Между запахом мочи и гнили лежали люди.
Их было десять. Отряд жрецов собрали в маленьком шатре. Рядом стояли миски с водой и лежали сухие тряпки. Даже в таком положении за ними пытались ухаживать.
— Если оставить их так, они умрут.
Сказал Рафилд за его спиной. Если честнее — они могли умереть в любой миг. Но вдруг ещё есть возможность? Вдруг получится спасти хотя бы одного?
Надежда жила в нём, а с губ всё равно сорвались трезвые слова:
— Если не сможете спасти, прочтите хотя бы молитву об упокоении.
Голос Рафилда дрожал. Бессилие — он ничего не мог сделать для своего благодетеля — придавило всё тело. Внутри он только взывал к богу.
«Господи. Если Ты всё же исполнишь мою просьбу, прошу...»
Спаси их.
«Если спасёшь их, я до конца жизни буду поклоняться Тебе и служить Тебе».
В этой молитве он ставил на кон веру, жизнь, завтра, судьбу — всё. И молился отчаянно.
— Мы немного опоздали.
Сказал Аудин. От этих слов Рафилд провалился в ещё более глубокое отчаяние. Даже если он и сам это знал, услышать подтверждение было больно.
— Теперь им как минимум месяц отлёживаться.
После этих слов Рафилд лишился дара речи.
— Сестра, спойте.
— Да.
А потом, услышав песню и увидев то, что произошло перед ним, он опустился на колени.
А-а-а...
Тереза вложила в песню божественную силу. Это не была погребальная песнь. Её чант заменил святыню.
Десять жрецов заболели мором, который распространили Демонические земли. Конечно, болели не только они. Мор разошёлся по всему полю боя.
Рафилд увидел чудо.
В словах песни струился свет, и этот свет спас десятерых жрецов. Один из них хрипел, с трудом втягивая короткие вдохи. Но когда свет скользнул по коже, покрытой чёрными пятнами, жрец, спасший его младшего, открыл глаза.
— ...Что случилось?
Он уже три дня не приходил в себя; его переворачивали, чтобы на спине не появились пролежни. Теперь этот человек открыл глаза, повернул голову и заговорил.
— Рафилд?
Повернувший голову жрец увидел прежде Аудина и Терезы Рафилда, который снова и снова благодарил бога в молитве.
— Вы живы, господин жрец.
Рафилд подполз к нему на коленях и зарыдал навзрыд.
Люди плачут от горя, но от слишком большой радости — тоже.

Комментарии

Загрузка...