Глава 615

Бессмертная культивация: Прокачка статов на крови моего клана
Бессмертие через культивацию: Я могу увеличивать характеристики с помощью Ци-Крови сородичей Глава 615: Глава 295: Третья госпожа Ло Яо? Семья Дун?_2 ... Честность?
Справедливость? Порой это лишь пустые слова, смысл которых зависит от обстоятельств.
Пока ничьи личные выгоды не затронуты, Семья Ло в Цинши из кожи вон лезет, чтобы блюсти закон и порядок.
... Но если дело касается своих, тогда предок и глава рода судят уже по совести, глядя на суть дел.
Будь перед ними отпетый негодяй, способный зарезать первого встречного без тени сомнения, Семья Ло, конечно же, покарает его по вэтот строгости.
Но если человек пошел на крайность от полного отчаяния или же стал жертвой чужой подлой травли, и в запале лишил обидчика жизни, тогда в клане лишь пожмут плечами: мол, поделом мертвецу, некого тут винить, кроме самого себя.
То же правило верно и для всех кланов, что ходят под рукой Семьи Ло.
В мире сем, покуда существует власть и те, кто ею наделен, никогда не будет ни истинной честности, ни полной справедливости.
Есть лишь право сильного, да величие, даруемое высоким уровнем культивации.
Перед лицом безграничной власти и сокрушительной мощи жизнь людская часто не стоит и ломаного гроша; ею помыкают, её презирают и ни во что не ставят.
... Город Цинши, улочки внутреннего города.
На шумной мостовой, где яблоку негде упасть от прохожих, по обе стороны пути раскинулось множество лотков, хозяева которых на все лады зазывали покупателей.
— Боярышник в сахаре! Кому боярышник?..
— Сахарные фигурки! И сладко, и весело, покупайте деткам!..
— Сладкий и кислый боярышник!..
— Мои фигурки куда лучше всякого боярышника! Вкуснее не найдете!..
— Эй ты, старый хрыч, ты чего это задумал? Клиентов моих уводишь? Решил мне насолить?!
— Ты, парень, не кипятись. Остынь, не то еще занеможешь, оно того не стоит.
— Ты смотри у меня, я человек вспыльчивый! Если не уймешься, я тебе ка-а-ак дам — замертво на месте ляжешь!
— Одним ударом? И сразу замертво?..
На краю улицы, возле лавочки с сахарными безделушками, щуплый старичок, чей стан был слегка сгорблен временем, в тот миг лишь хитро прищурился.
Он молча взирал на юношу подле себя, чье лицо побагровело от ярости.
В этом прищуре читалось лишь глубочайшее презрение.
— Послушай, молодец, судя по твоему виду, ты ведь не из наших мест?
— Неужто пришел в Цинши, спасаясь от затянувшейся смуты?
— Раз сумел пробраться во внутренний город, значит, не лыком шит. Простолюдинам-то сюда и ходу нет, им бы хоть во внешние кварталы попасть — и то за счастье.
Едва старик дошел до этого места в своей речи, как юнец в зеленом платье, торговавший по соседству засахаренным боярышником, невольно расплылся в самодовольной улыбке.
Видать, слова старика польстили его самолюбию.
— Старик, а ты глазастый! Верно, я не местный.
— Я прибыл сюда, чтобы укрыться от войны и вкусить наконец покоя.
— И то правда, что силой я не обделен.
— А раз так, тебе бы лучше меня не задирать.
— А ну, живо сворачивай свою лавочку и проваливай домой.
— И не смей мне тут торговлю перебивать.
— Сделаешь по-хорошему — разойдемся миром.
— А заартачишься — мой кулак о пощаде и слыхом не слыхивал...
С этими словами юнец в зеленом медленно сжал руку в кулак. Чтобы пуще напугать старика, он сделал несколько угрожающих шагов вперед.
Из-за этой выходки почти все зеваки и окрестные торговцы мигом обернулись в их сторону.
Всем было донельзя любопытно, чем же закончится эта заваруха.
Действительно ли парень решится огреть этого хрупкого на вид деда.
... — Щегол, если смелости хватит — бей прямо в мою старую репу.
— Только не вздумай дрейфить, не то я тебя за мужика считать перестану.
Щуплый старик, казалось, из кожи вон лез, чтобы раззадорить парня.
Само собой, его безрассудство питалось не только суровыми законами Цинши, что под страхом каторги запрещали всякую резню, но и еще кое-чем немаловажным.
Краем глаза он заприметил отряд стражей в черно-белых одеждах.
Крепкие мужи с тяжелыми клинками на поясах —
то были храбрецы из городской управы, с которыми шутки плохи, и они уже без лишнего шума направлялись в их сторону.
Присутствие властей придавало деду небывалую уверенность — так.
— Ах ты, старый хрен, ты сам напросился!
— Думаешь, я тебя и пальцем тронуть побоюсь?!
Парень в бирюзовом платье подходил всё ближе.
Его лицо от гнева стало чернее тучи.
По его тяжелому, прерывистому дыханию было ясно: он вот-вот сорвется. — Я на своем веку соли съел больше, чем ты риса.
— Хватит духу — бей. — А зассышь — поджимай хвост и катись восвояси.
— И не смей докучать почтенному старцу.
Щуплый, ссутуленный дед распалялся всё пуще.
Он едва ли не в лицо плевал своему обидчику.
Будь перед ним местный житель, тот бы уже вмиг состроил донос в управу.
И тогда этого старого пройдоху оштрафовали бы за поношение, а то и засадили в кутузку на трое суток — в назидание.
Но если кто-то первым пустит в ход кулаки, то любые былые обиды уже не в счет.
Зачинщик драки — всегда виноват.
Торговец сладостями был столь дерзок лишь потому, что мигом почуял в нем чужака, не сведущего в порядках Цинши.
Взгляните на его сжатый кулак —
костяшки уже явственно хрустели.
Лицо почернело, глаза налились кровью.
Всё это вещало о том, что парень на грани.
Еще пара колкостей, и едва удар обрушится на деда, тот мигом растянется на земле, выбрав место поудобнее по фэншуй, и будет ждать, покуда стража не скрутит безумца.
А после ему останется лишь принимать звонкую монету в счет платы за лечение.
Подобные спектакли этот старый лис разыгрывал уже добрый десяток раз.
Быть может, кто-то решит, будто торговля фигурками — единственный хлеб старика?
Нет, нет и еще раз нет. Если кто и впрямь так думает...
то он в корне заблуждается. Много ли наваришь на сахаре?
Куда выгоднее было «щипать» заезжих простаков.
И этот юнец с наливающимися кровью глазами, чье дыхание становилось всё чаще, был идеальной жертвой, за которой дед приглядывал уже не первый день.
Так что вся эта затея была лишь хитроумным капканом старого пройдохи.
Сетью, сплетенной ради выкачивания денег из чужаков.
И в такие тенёта попадался почти каждый второй.
— Хватит духу — бей, — не то я тебя вовек уважать не буду...
Голос мерзкого старика вновь и вновь набатом гудел в ушах крепыша, и та бездна презрения, что читалась во взоре деда, стала для юнца почти невыносимой.

Комментарии

Загрузка...