В современной Японии летом без кондиционера не обойтись. Палящее солнце безжалостно вытягивает из тела влагу, а вместе с потом уходят и соли. Баланс жидкости нарушается — и человек оказывается на пути к обезвоживанию. Без преувеличения, это первый шаг на дорогу в царство мёртвых. Поэтому включайте кондиционер и не спорьте.
Впрочем, всё это я лишь повторял за Акико. Наступил август, и солнце жарило с такой неоспоримой убедительностью, что с ней трудно было не согласиться.
В университете начались летние каникулы. Экзамены я сдал более-менее. Правда, в Итиносэ из-за плохих оценок можно не попасть на желанный семинар, так что совсем расслабляться нельзя, иначе сам закроешь себе дорогу к знаниям, ради которых поступал. Но баллов мне хватило, чтобы и дальше совмещать семинар с подработкой, а значит, всё неплохо.
Отпуск отца по уходу за ребёнком закончился, и он снова стал ездить в офис. Вот только хлопот с младенцем меньше пока не стало. Акари исполнилось два месяца. До прикорма было ещё далеко, она по-прежнему питалась молоком и ещё не вполне уверенно держала голову. И всё же, как и говорила Акико, пока нам удавалось без особого надрыва ухаживать за ней по очереди.
На осмотре в один месяц нам сказали: «Всё хорошо, развивается нормально», — а с тех пор вес Акари вырос почти вдвое. «Почти вдвое» звучит не слишком наглядно, поэтому уточню: теперь она весила примерно как две с половиной большие двухлитровые бутылки. Берёшь её на руки — и уже чувствуешь вполне ощутимую тяжесть. Рост тоже увеличился в 1,2 раза. На фоне веса вроде бы немного, но масса пропорциональна объёму, а объём — кубу длины. Если рост увеличился в 1,2 раза, то вес при возведении этого числа в куб как раз должен почти удвоиться. Надо же, математика — вернее, даже арифметика — порой и правда пригождается в жизни.
— Как же ты выросла.
Глядя на мирно посапывавшую в кроватке Акари, я размышлял о подобных пустяках и рассеянно вспоминал прошедшие два месяца, когда из гостиной в спальню заглянула Саки. Одними губами она позвала меня.
Я осторожно выскользнул из спальни. На столе в гостиной уже неизвестно когда успел появиться айс-кофе. Стакан со льдом стоял на подставке, чтобы конденсат не намочил стол.
— Тебе ведь ещё работать?
Я кивнул. Торигоэ-сан попросил меня ещё раз проверить рукопись мангаки. Хотелось управиться до ужина.
— А я пока разберу задания, с которыми не справилась на экзамене.
Оставив дверь между гостиной и спальней открытой, чтобы в любой момент посмотреть на Акари, мы с Саки взялись каждый за свою работу. Акико ушла за покупками. Мы с Саки предлагали сходить вместо неё, а ей остаться с Акари. Но Акико сказала: «У вас ведь тоже есть дела», — попросила нас посидеть с ребёнком и быстро ушла.
Конечно, дома можно было одновременно работать и присматривать за Акари, но, если честно, мне было страшно. Стоило представить, что с ней что-нибудь случится, пока матери нет рядом, — и я уже не находил себе места. Но раз уж нам доверили её, оставалось следить за ней и заниматься своими делами. В конце концов, само это поручение означало доверие, а для экстренной связи у нас были смартфоны.
Время от времени я поднимал голову и проверял, как там Акари. Раз в несколько минут вставал и шёл в спальню посмотреть на неё. В результате концентрация рвалась на отрезки ещё короче, чем по таймеру помодоро, но человек ко всему привыкает, и понемногу я начал приспосабливаться даже к такому режиму.
Закончив одну часть работы, я перевёл дух. Лёд в кофе давно растаял, напиток стал тёплым. Я допил его и как следует потянулся.
— Закончил? — спросила Саки, подняв голову.
Я кивнул.
— Уже близко. А ты?
— У меня тоже всё нормально. Слушай…
Вопрос прозвучал внезапно, но по изменившемуся тону я догадался, о чём она хочет заговорить.
Август. Месяц, на который мы назначили срок. Месяц, когда мы решили рассказать родителям о наших отношениях. Наверное, Саки хотела обсудить, когда и как именно нам это сделать.
Сам я уже твёрдо решил всё рассказать отцу и Акико. Но, увидев помрачневшее лицо Саки, вдруг испугался: не загоняю ли я её в угол собственной решимостью? Я не имел права требовать от неё того же. В последнее время в её душе снова словно бы что-то начало меняться. Если решение признаться родителям причиняло Саки слишком сильный стресс, я не мог просто закрыть на это глаза, сколько бы она ни твердила, что разговор необходим.
— Может, ещё немного отложим?
Саки вскинула голову, будто её подбросило.
— Нельзя! Нельзя… наверное.
Под конец голос у неё ослаб и стих. В вопросе обязательно должен быть путь к отступлению.
— Давай спокойно подумаем с самого начала. Если веских причин признаваться нет, значит, можно и дальше молчать. Начнём с этого. Почему мы вообще решили, что обязаны всё рассказать? Мы как-то незаметно стали воспринимать это именно как обязанность. Но почему?
Саки задумалась. Страх и уныние на её лице тут же исчезли. Когда человеку приходится решать сложную задачу, текущие тревоги на время отходят в сторону. Конечно, такой приём работал именно потому, что Саки умела и любила думать. К счастью, размышления могли служить ей убежищем.
— Ну… потому что родилась Акари…
Она произнесла это задумчиво, мысленно повторила собственные слова и снова погрузилась в раздумья.
— Я стала старшей сестрой Акари, а ты — старшим братом.
— Верно.
— И когда я с ней разговариваю, то говорю: «Я твоя старшая сестра».
— У меня так же. А ещё Акико, наверное, сама того не замечая, часто называет меня «старшим братом», когда рядом и я, и Акари. Значит, Акари тоже слышит это слово. В её мозгу уже откладывается, что я её брат, а Саки — сестра. Хотя отец, пожалуй, делает то же самое.
Недавно он держал Акари на руках и озвучил её: «С возвращением, братик». Интересно, родители часто превращаются в живую дополнительную звуковую дорожку для младенца?
Правда, меня немного беспокоило, не присваивают ли они себе право говорить от её лица. Ведь Акари слышала слова отца. Я даже почитал об этом и пришёл к выводу: если в целом с младенцем общаются бережно и правильно, странная «озвучка» едва ли причинит вред. Куда хуже кричать на ребёнка, даже если содержание реплики само по себе уместно. Слова «сейчас будет молочко» не помогут, если произнести их громко и угрожающе. Младенцы ещё воспринимают общение не только через смысл слов.
Разумеется, это был лишь вывод из того, что мне удалось найти, а не абсолютная истина. Но в нашей семье никто не разговаривал с Акари холодно и не орал на неё, так что, скорее всего, всё было в порядке. Впрочем, я отвлёкся.
— Но мы ещё и встречаемся, — сказала Саки.
— Хотя отец и Акико об этом не знают.
— И ты спрашиваешь, почему мы решили, что так оставлять нельзя, да?
Я кивнул. До сих пор мы молчали. Если молчание было оправданно, значит, мы могли бы и дальше ничего не говорить — в том числе Акари. Когда я объяснил это, Саки склонила голову набок.
— Но разве секреты внутри семьи — это не плохо? В обычном случае.
— Исключений хватает. Если признание разрушит семью, всё уже не так однозначно.
— Например… если остаётся вероятность, что мы расстанемся?
Вот чего мы с Саки боялись — осознанно или нет. В детстве мы оба узнали, что романтические отношения между мужчиной и женщиной не вечны. Это знание пустило глубокие корни и превратилось в чувство, которому трудно противостоять.
— Тогда бывшим возлюбленным придётся неловко жить под одной крышей, но при этом изображать ладящих брата и сестру, потому что таковы наши семейные роли. Тяжелейшая жизнь.
Как ни представляй, выходила одна сплошная неловкость.
— Отцу и Акико тоже придётся постоянно следить за каждым словом рядом с нами. Атмосфера дома станет тяжёлой. Поэтому мы и не могли им рассказать. Конечно, у каждого были и другие причины, но эта наверняка тоже сыграла свою роль.
— Да. Понимаю. У меня было то же самое. Тогда я ещё не могла представить будущее, в котором мы с тобой останемся вместе навсегда.
— Мы оба были школьниками. До зрелости, позволяющей нарисовать реалистичную картину будущего, нам было далеко. Если это возможно, я хочу всегда быть с тобой, Саки.
Она улыбнулась. Стало немного неловко.
— Да… Я, наверное, тоже. Значит, можно сказать, что одной из причин скрывать всё от семьи у нас больше нет…
— Если мы хотим, чтобы Акари могла рассказать брату и сестре о чём угодно, то и сами должны говорить то, что можно доверить семье.
— Да, теперь понятно. Именно поэтому мы раньше не могли признаться — и поэтому хотим признаться сейчас. Хотя… погоди. Что-то не сходится.
Саки выпрямила склонённую голову и заговорила так, словно спрашивала саму себя:
— Я понимаю ход мыслей: если мы расскажем, что встречаемся, а потом расстанемся, дома начнётся жизнь на иголках. Но такая мысль появляется только после того, как люди начинают встречаться. А я пыталась всё скрыть ещё раньше — когда только поняла, что люблю тебя.
Она продолжила:
— Почему в самом начале я решила скрывать свои чувства к тебе? Я ведь знала, что мы сводные брат и сестра. Но в Японии, если брат и сестра не связаны кровью, им даже пожениться можно.
От слова «пожениться» сердце дёрнулось, но смысл её слов был мне понятен, и заострять внимание на этом я не стал. Сейчас важнее было другое.
— Я предложил подумать с самого начала, и ты действительно вернулась в памяти к самому началу?
Саки кивнула.
— Просто потому, что мы брат и сестра, разве нет?
— Наверное, логика была именно такой. Но я не могу вспомнить само чувство. Почему мне казалось, что это необходимо скрывать. Сейчас то чувство словно…
— Теперь ты слабее воспринимаешь меня как брата? Есть догадки почему?
Я задал вопрос, и Саки надолго замолчала. Наконец она медленно заговорила, на ходу собирая мысли:
— Наверное… потому, что в последнее время тебя почти не бывает дома. И Таити-сан снова ходит на работу, поэтому днём мы с мамой остаёмся вдвоём.
Раньше такого почти не случалось. Когда Акико работала барменом, она жила в перевёрнутом режиме и днём почти не бывала дома. После того как они начали готовиться к ребёнку, она фактически стала домохозяйкой, но до моего переезда дома оставался я, поэтому Саки не проводила с матерью много времени наедине. Когда я съехал, началась беременность Акико, и спокойным их общение назвать было трудно. А после родов отец взял отпуск и тоже постоянно находился дома.
Иными словами, возможность подолгу и спокойно разговаривать с матерью без нас с отцом появилась у Саки совсем недавно — куда позже, чем можно было подумать.
— Не спеши. Можешь подумать.
— Да… В последнее время мне иногда кажется: «Как раньше».
— Когда вы жили вдвоём?
— Ещё раньше. Отец уже работал, его дело начинало идти ко дну, но мы пока не дошли до того, чтобы покинуть привычный дом. Наверное, я была в начальной школе. Я возвращалась домой — мама была там, а отца не было. Я рассказывала маме, что случилось в школе, и она смеялась. Если я говорила, что голодна, она отвечала: «Ну что с тобой делать», — и готовила что-нибудь на перекус. Она и сейчас иногда делает эти… пончики без дырок.
Когда жарят караагэ, в миске смешивают крахмал с водой, а когда смесь становится похожей на крошку, добавляют муку. Получается густая жидкость для панировки. Ею обволакивают мясо, а потом отправляют кусочки в масло.
После караагэ часть этой смеси иногда остаётся. Если добавить туда сахар, разрыхлитель и ещё немного муки, она станет ещё гуще. Зачерпнёшь ложкой, бросишь в масло — и тесто раздуется в мягкий коричневый шарик. Акико настаивала, что это «пончики без дырок», и порой подавала их к чаю. Когда я увидел такое впервые, то сильно растерялся.
— Когда ты только рассказала мне о них, я решил, что пончики делают из смеси, в которую уже окунали мясо, и удивился.
— Нет, ты неправильно понял. Мама всегда складывает то, что собирается жарить, в пакет с застёжкой, вливает туда смесь и разминает всё прямо в пакете. А смесь остаётся потому, что, когда ей лень, она ничего не отмеряет.
— Хотя сама говорит: «На работе я всё отмеряю как положено».
— А тогда, когда дело отца уже разваливалось, у мамы не всегда были деньги на дорогие сладости, поэтому такие пончики появлялись у нас довольно часто…
— Нет, ничего. Продолжай.
— И теперь я разом всё это вспоминаю. Отца нет, а мама дома. Мы с ней без конца болтаем о всяких мелочах. Конечно, сейчас с нами ещё Акари, но она пока не умеет отвечать. Под вечер в окно льётся красный свет и окрашивает комнату. Мне становится грустно. Потом темнеет. Мы включаем свет и вдвоём готовим ужин, и только тогда я немного успокаиваюсь.
Наверное, то было тяжёлое время для семьи, однако в воспоминаниях Саки звучало куда больше светлой тоски, чем горя.
— И вот мы с мамой сидим вдвоём, а тут ты звонишь или присылаешь сообщение…
— Я думал, может, на каникулах мне лучше каждый день быть здесь. Но всё, что нужно для университета, я оставил в Хино.
Да и полностью перевести подработку на удалённый режим было невозможно. Главное же — работая из дома, я не мог наблюдать за Торигоэ-саном и старшими и перенимать их приёмы.
— Да. Конечно, я скучаю, но это можно потерпеть. Я о другом… Сейчас всё кажется мне нормальным.
Не загонять вопросами, а ждать. Быть рядом. А затем самому разложить по полочкам слова, которыми человек с тобой поделился.
Меня заинтересовал вывод Саки. Что именно она вкладывала в это «нормальным»? Возможно, с ним была связана и причина, по которой теперь она старалась избежать признания и так его боялась.
— Всё похоже на нашу семью до того, как она разрушилась. Если бы ничего не случилось, я выросла, поступила в университет и нашла там парня — наверное, всё выглядело бы примерно так. Я не решалась бы сказать маме, что у меня появился любимый, но понимала бы, что когда-нибудь всё равно скажу. И всё это казалось бы совершенно нормальным.
— Откуда взялось такое чувство?
— Наверное, потому, что тебя нет дома. Когда мы стали жить отдельно, ощущение, что мы брат и сестра, ослабло. По крайней мере, мне так кажется…
— Раньше я был для тебя одновременно братом и любимым — сложным сочетанием, которое порой воспринималось почти как нечто запретное. А теперь превратился в любимого, который живёт отдельно?
— Во всяком случае, времени, когда я чувствую в тебе именно старшего брата, стало меньше.
Теперь я начал понимать. Расстояние приглушило в Саки мучительное сознание того, что брат и сестра любят друг друга. И в таком состоянии она обрела равновесие.
— Поэтому я боюсь, что признание разрушит эту нормальность… — Саки нахмурилась и вздохнула. — Иногда думаю: вот если бы мы сделали всё в обратном порядке…
— Признались, пока я ещё жил дома, и тогда психологически было бы легче?
— А-а… Потому что после признания стало бы легче.
Если бы мы с Саки жили вместе и она остро чувствовала противоречие — мы одновременно брат с сестрой и влюблённая пара, — то признание устранило бы это противоречие и уменьшило её напряжение. Можно сказать, у разговора с родителями была бы явная польза. Нет, конечно, никакой материальной выгоды тут не существовало. Но, поверив в такую пользу, мы могли бы подбросить дров в огонь собственной храбрости.
Однако я жил отдельно, и наша семья в каком-то смысле стала казаться «нормальной». А значит, у признания в глазах Саки возник новый риск.
Рассказать обо всём родителям означало… разрушить «нормальность», и это было страшно. Так Саки сумела облечь свой страх в слова. Она боялась не только того, что Акико нас не примет. Признание могло послужить спусковым крючком, после которого один из вариантов будущего внезапно обрёл бы конкретные очертания.
На горизонте проступала супружеская жизнь. Страх перед будущим.
— Тогда можно ещё немного подождать.
Я хотел признаться не для того, чтобы мучить Саки. Но она покачала головой.
— Нет. Сейчас Акари чисто и безоговорочно полагается на нас. Поэтому…
В этот миг из спальни донёсся отчаянный плач. Мы прервали разговор и поспешили к Акари.
***
Так и не назначив точного дня признания, мы дожили до первой субботы августа. В тот день мы с Саки выбрались куда-то вдвоём.
От станции Роппонги мы пошли вдоль линии Хибия в сторону Камиятё. У перекрёстка Роппонги-гочомэ свернули направо. Через некоторое время увидели стену из красного кирпича на бетонном основании. Если долго идти вдоль неё, у разрыва в стене обнаружится вход в здание.
Впрочем, на самом деле мы приехали на машине. Я волновался за рулём автомобиля, одолженного у отца, но всё-таки благополучно добрался до общественной парковки неподалёку — индивидуальной парковки у нужного нам места не было.
Здание оказалось невысоким, зато очень широким. В нём проходило мероприятие под названием…
— Так вот где она проходит.
«Выставка ужаса».
Саки, хотя именно она была моим проводником, шумно сглотнула. Она явно нервничала.
После выхода из отпуска у отца накопилось много работы, однако сегодня в офис его не вызвали, и он остался дома вместе с Акико присматривать за Акари. Зато на праздники Обон он почти не отдохнёт. Выходит, в следующие выходные отец, возможно, будет ещё более занят.
Если мы не воспользуемся сегодняшней возможностью, неизвестно, когда снова сумеем провести день вдвоём. Поэтому мы ненадолго отложили все размышления и обсуждения и приехали на «Выставку ужаса», в подготовке которой участвовала Саки.
— Ничего себе очередь.
Я просто озвучил первое впечатление, и Саки рядом изумлённо приоткрыла рот, полностью со мной согласная. До открытия в десять оставалось больше десяти минут, а из дверей здания уже выплёскивалась очередь. Она начиналась у стенда «Выставки ужаса», так что все эти люди совершенно точно пришли сюда.
Солнце начала августа палило с такой силой, что открытая кожа под прямыми лучами начинала саднить. Организаторы направляли очередь так, чтобы посетители по возможности стояли в тени.
Мы пристроились за человеком с табличкой «Конец очереди». Саки достала из сумки влажные салфетки от пота. Она поделилась со мной, и после салфетки кожа ненадолго ощутила прохладу.
Всё-таки очередь была огромной. Скорее бы уже открыли двери.
— Популярная выставка.
— Я тоже не ожидала… Хотя писатель, который помогал с миром выставки, в прошлом году выпустил очень успешный роман ужасов. Наверное, благодаря этому она стала известнее.
— Как он называется?
— Эм… Как же…
— И это говорит человек, работавший над выставкой…
— Н-ну это же роман ужасов. Я просмотрела всё, что связано с самой выставкой. Простишь меня за то, что не смогла прочесть первоисточник?
— Не мне тебя за это прощать.
Саки с самого начала не любила ничего страшного. А роман ужасов, позволяющий с головой погрузиться в вымышленный мир, наверняка был для неё самым тяжёлым испытанием.
— Но имя автора я помню. Очень уж необычное. Эм… Тимэй-сэнсэй.
— А-а… Кажется, знаю. Роман и правда был хитом.
Даже я, хотя редко читал хорроры, слышал о нём. Псевдоним «Тимэй» — буквально «географическое название» — совсем не походил на имя и именно поэтому запоминался. Название романа тоже, помнится, было оригинальным.
На нескольких маленьких островах во Внутреннем Японском море существовали особые обычаи, которые с определённого момента после войны вдруг совершенно исчезли. Главный герой — репортёр — путешествовал с острова на остров, пытаясь разгадать эту тайну, и оказался втянут в череду жутких событий… вроде бы. Я книгу не читал, так что подробностей не знал.
Говорили, роман резко взлетел в книжных магазинах после обзора в коротком видео, а после его успеха автор стал один за другим выпускать новые хорроры. По словам Саки, Тимэй-сэнсэй был писателем, необычайно чутким к чувству страха. Следуя концепции Акихиро Руки, отвечавшей за оформление мероприятия, он предложил множество идей.
— По-моему, получилось очень страшно.
Кроме того, в «Выставке ужаса» участвовало немало известных художников, а крупное рекламное агентство всерьёз занялось продвижением, поэтому выставка завирусилась прежде всего в TikTok. Саки без запинки перечислила мне несколько имён, но я не знал ни одного. Имя Тимэя-сэнсэя я ещё помнил благодаря любви к книгам.
Тут я понял, что хоррор неожиданно оказался одним из моих слабых жанров.
— И известность Руки как концепт-художницы тоже растёт.
— Концепт-художницы?
— Когда проводят тематическое мероприятие, такой человек предлагает общую тему и придумывает, как показать всё в едином стиле. В данном случае её работа — решить, как именно представить зрителям искусство, построенное вокруг страха.
— Ясно. И ты помогала ей в этом. Впечатляет.
Саки энергично замотала головой.
— Я не рассказывала подробно, так что ты не мог знать, но… я лишь помогала проверять реакцию посетителей.
Оказалось, Саки заранее показали все представленные здесь «ужасные произведения». Разумеется, она пугалась — вскрикивала, отворачивалась, покрывалась мурашками. А команда следила за её реакцией и просила художников что-то скорректировать.
— То есть ты была тестировщицей.
Я представил себе тестировщика видеоигры. Наверное, примерно так оно и было.
— Рука сказала: «Представь, что ты дегустатор в ресторане перед открытием».
— Дегустатор страха…
И они выбрали на эту роль боящуюся всего Саки.
— У нас в студии почти никто не пугается. Им нужна была свежая реакция обычного посетителя, вот меня и попросили. Поэтому я бы не сказала, что по-настоящему участвовала в работе.
«Lucca Design. Studio», где Саки проходила стажировку, была маленькой компанией: вместе с директором Акихиро Рукой там не набиралось и десяти сотрудников. Неужели все они настолько хорошо переносили страшное?..
— Тяжело тебе пришлось, — сказал я и посмотрел на Саки.
Она мелко вздрогнула всем телом и ответила:
— Очень.
Наконец настало время открытия, и очередь двинулась. С раскалённой улицы, где жара грозила сварить нас заживо ещё до полудня, мы вошли в здание с работающим кондиционером. Стоило прохладному воздуху коснуться кожи, как пот сразу высох.
Я бегло просмотрел буклет, который нам выдали у входа. Темами выставки были смерть и возрождение — круг перерождений.
— Понятно. Хождение по утробе.
— Вот-вот. Я тоже сразу об этом подумала.
Саки хорошо знала историю, так что неудивительно, что она заметила связь. «Хождение по утробе» — старинная форма религиозного паломничества и духовной практики. Люди проходили через полые статуи Будды, пещеры со священной атмосферой или узкие щели между огромными камнями.
Тесное и тёмное пространство символизировало материнскую утробу. Человек словно заново проходил родовые пути и появлялся на свет. Он шёл сквозь тесноту и полную темноту, а затем вновь выходил наружу, к свету, и чувствовал, будто умер и родился заново. Такой обряд называют символической смертью и возрождением, а похожие практики встречаются по всему миру — и на Востоке, и на Западе.
Взрослея, человек всё глубже погружается в мирскую суету. Наверное, с возрастом он сравнивает себя, прожившего долгие годы, с только что родившейся жизнью и хочет очиститься от мирской грязи, осевшей на душе и теле. Оттого и появляются обряды вроде хождения по утробе. Выходит, «Выставка ужаса» была его современной версией — только без религиозного смысла и в форме развлечения.
На стене висела стрелка с надписью «Маршрут». Здание разделили перегородками, превратив пространство в лабиринт. Входом служил узкий коридор с приглушённым светом.
Посетителей было много, и оставить большое расстояние между группами не получалось. Но стоявший у входа сотрудник всё равно останавливал людей после проверки билетов и запускал внутрь не спеша.
Вот это основательный подход, восхитился я. Если почувствуешь рядом чужое присутствие, страх ослабеет. Намерение организаторов как следует напугать посетителей считывалось совершенно ясно. В то же время здесь не было чрезмерно темно. Видимо, создатели заботились и о том, чтобы выставка оставалась выставкой.
Если усадить людей в закреплённые вагончики и быстро провезти через полную темноту, можно набить внутрь хоть целую толпу. В кромешной тьме трудно ощутить присутствие других, даже если вы сидите плечом к плечу. Но тогда получится аттракцион из парка развлечений, и внимательно рассматривать работы будет некогда. Здесь же проходила художественная выставка, и её участникам хотелось, чтобы зрители как следует изучили их произведения.
— Желаю приятно провести время, — сказал сотрудник, словно подталкивая нас в спину.
Мы с Саки шагнули в полутёмный коридор. Рядом она шумно сглотнула.
— Ты ведь знаешь всё, что нас ждёт?
— Я видела чертежи, а после монтажа прошла весь маршрут вместе с Рукой, когда мы всё проверяли.
Значит, ей было известно, где и какой сюрприз появится.
— Страшное остаётся страшным, даже если знаешь, что сейчас произойдёт. Ты же боишься землетрясения или грома, даже когда предупреждён заранее.
Саки напряжённо подняла плечи. Один взгляд на неё уже передавал страх и мне. Справится ли она?
Первой комнатой после тесного полутёмного коридора оказалась комната в стиле традиционного японского дома, залитая красным светом. Если не смотреть под ноги на гладкий линолеум, можно было подумать, будто мы перенеслись в эпоху Сёва.
В большом проёме в стене, изображавшем окно, висела картина с сельским пейзажем. Если взглянуть спокойно и отстранённо, у края картины можно было увидеть обычную табличку с названием, именем художника и кратким пояснением. Эта деталь напоминала, что мы всё-таки на художественной выставке. Однако…
— С первой же работы бьют без пощады.
В небе над деревней на закате висело огромное глазное яблоко. Мало того, оно было залито кровью. На фоне сумерек кровь казалась почти чёрной, стекала с глаза и капала на землю. А земля, которую я сначала принял за поле, оказалась сплошь покрыта алыми паучьими лилиями. Уже страшно.
Работа называлась «Не оборачивайся». Так… Что это должно означать?
Саки застыла, но продолжала смотреть на картину. Я уже подумал, что не обязательно разглядывать её с таким отчаянным усердием, однако тут понял, что именно выглядело странно. Нет. Она не всматривалась в картину — она отводила взгляд. Но от чего?
Рядом с картиной на противоположной от входа стене уже виднелся следующий коридор. Было совершенно ясно, что нужно идти прямо туда. Коридор почти сразу поворачивал направо, а значит…
Продолжая идти вперёд, на повороте я всё же осторожно оглянулся через плечо. Четвёртая сторона маленькой комнаты, которую я тоже принял за обычную стену японской гостиной, была целиком занята огромным лицом. Огромным лицом без глаз. По щекам тянулись красные дорожки крови. Две пустые глазницы смотрели прямо на меня.
С трудом проглотив крик, я нырнул в коридор справа.
— Если бы просто смотрел вперёд, то ничего бы не увидел, да?
— Рука сказала, что это бонус для тех, кто обернётся.
Не нужна мне такая награда.
Дальше экспонаты возникали один за другим, всякий раз пугая по-новому. Например, на стенах висели увеличенные копии старых газетных статей. В заголовках кричали сенсационные фразы о чудовищных преступлениях и катастрофах.
— Эти статьи… все настоящие. Копии старых выпусков, которые хранятся в библиотеках.
— Кажется, там было про убийство целой семьи, отравление и издевательства над детьми…
В следующей комнате выставили статуэтки, напоминавшие древние фигурки периода Дзёмон. Что-то вроде догу или ханива. Но формы у них были противоестественными. В реальности тоже существуют догу в огромных «защитных очках», статуэтки богинь в треугольных масках или похожие на сов фигурки.
Однако здесь человеческие тела были едва заметно искажены: одни перекручивались, у других из лица росли прочие части тела. Чем дальше мы проходили, тем яснее становилось, что уродливые статуэтки выстроены рядами и будто склоняются перед кем-то в глубине комнаты. В центре их внимания стояла кукла чуть крупнее остальных.
Западная кукла-девочка выглядела здесь совершенно неуместно. Большая фарфоровая кукла — из тех, что называют бисквитными, — была одета в чёрное готическое платье и безмятежно улыбалась. Она походила на королеву, перед которой распростёрлись многочисленные слуги.
Одного этого было достаточно, чтобы стало не по себе, но настоящее потрясение ждало, когда мы обошли куклу. Сзади платья не было, а тело словно рассекли пополам, оставив открытой пустую внутренность.
Я невольно сглотнул. Королева, перед которой преклонялись уродливые фигуры, оказалась полой.
— Как вообще можно такое придумать?..
Тут Саки резко закрыла уши обеими руками. Мгновение спустя и я расслышал тихий плач младенца, доносившийся из спрятанного где-то динамика. Кожа покрылась мурашками, по спине выступил пот. Саки вцепилась мне в руку.
Здесь не было ярких скримеров, обычных для дома с привидениями. К тому же это всё-таки выставка: если присмотреться, возле каждого экспоната обнаруживались имя автора, название и пояснение, что немного ослабляло страх. И всё же Саки была права: даже когда понимаешь устройство трюка, страшное остаётся страшным.
По мере перехода из комнаты в комнату начинало казаться, будто все работы складываются в единую историю. Деревня начала эпохи Мэйдзи, череда жутких происшествий, единственный на всю округу особняк в западном стиле, королева и отголоски древнего обычая…
Видимо, из-за темы смерти и возрождения к финалу всё отчётливее проступали образ старой деревни, которую собственные грехи вели к гибели, и следы множества смертей. А затем страшная тайна наконец раскрылась.
Никакого прямого описания общей истории нигде не было. Её можно было лишь смутно уловить за отдельными произведениями о страхе.
Я понял предысторию примерно так.
Вероятно, всё происходило в начале эпохи Мэйдзи, когда Япония открывалась миру. В захолустную деревню переселилась семья иностранцев. Светловолосые и белокожие, они ездили на автомобиле, какого не было ни у кого в деревне, — наверняка привезённом из-за границы — и носили красивую западную одежду. Их дочь была прекрасна, словно заморская кукла, и крестьяне смотрели на неё со смесью любопытства и восхищения.
Девушка влюбилась в деревенского юношу. Они поклялись пожениться, однако замкнутая деревня, скованная старыми обычаями, не позволила им быть вместе.
Однажды юноше без объяснений сообщили, что девушка и её семья покинули деревню. Он не поверил. К тому времени девушка уже носила под сердцем его ребёнка.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...