Чжао Ань снова приехал в больницу. Обойдя всё вокруг, он снова нашёл директора и, не церемонясь, прямо спросил:
— Директор Цюй, то, что вы только что упомянули насчёт Чжан Яна... Вы ведь что-то знаете, верно?
Директор Цюй вздохнул, с лёгким недовольством посмотрел на него и осведомился:
— Начальник Чжао это что, на допрос меня вызывает?
Чжао Ань знал, что сегодня его мысли спутались, и поспешно извинился:
— Нет-нет, просто всё произошло слишком внезапно. Вдруг объявилась такая важная птица! В наших краях о подобном человеке отродясь не слыхивали. Когда прижмёт, схватишься за любое средство, вот я сгоряча и не сообразил сразу. А вспомнив ваше выражение лица, понял: вы ведь явно что-то знаете. Вот и пришёл специально за советом.
Только тогда директор Цюй удовлетворенно кивнул, однако высказался весьма осторожно:
— А что вы намерены делать, когда узнаете об этом человеке?
Услышав это, Чжао Ань почувствовал, как у него ёкнуло сердце. Оглядевшись по сторонам, он горько усмехнулся и произнес:
— Да что я могу сделать? Смею ли я что-то сделать? Судя по тому, как говорил тот старший брат, он человек здравомыслящий. Сам себя назвал мелким чиновником, но масштаб личности у него совсем другой.
Заметив реакцию директора Цюя, Чжао Ань в деталях пересказал всю сцену, разворачивавшуюся тогда на месте, и напоследок добавил в голос нотку мольбы:
— Вы же знаете мое положение: сошка мелкая, и оскорбить не могу ни одну крупную шишку. Сейчас я лишь хочу защитить самого себя — никаких дурных мыслей у меня и в помине нет.
Директор Цюй молча поглядывал на него какое-то время, затем кивнул и заговорил:
— Если я не ошибаюсь, то знаю, кто это. Какое совпадение: мы с ним вместе учились в техникуме, были в хороших отношениях.
Лицо Чжао Аня озарилось радостью, и он нетерпеливо спросил:
— Кто же это?
Но директор Цюй вместо ответа задал встречный вопрос:
— А вы знаете, в каком году был основан наш нефтяной промысел?
Чжао Ань покачал головой. Сам он был переведен из другого ведомства и к системе нефтяников отношения не имел. Хотя он обычно и старался собирать информацию, но такие вещи, как год основания... К тому же он не археолог, откуда ему знать.
Директор Цюй загадочно улыбнулся и спросил снова:
— Наш промысел переехал из Чуньфэнгуаня. Знаете ли вы, как звали первого секретаря, который возглавлял тогда прибывший отряд?
Видя, как нарастает тревога на лице Чжао Аня, директор Цюй довольно улыбнулся и с усмешкой бросил:
— Тоже по фамилии Ли. Скажите, не странно ли?
Чжао Ань откинулся назад и шумно втянул воздух, после чего его лицо сразу посерьёзнело. С благодарным видом он произнес:
— Понял, спасибо за подсказку, директор Цюй. И последний вопрос: в каком дворе живёт этот старший брат?
Директор Цюй с улыбкой ответил:
— Пожалуйста. Думаю, начальник Чжао человек здравомыслящий. Если я не ошибаюсь, можете расспросить об этом в Рабочем городке.
Чжао Ань торжественно сложил руки в приветственном жесте:
— Благодарю за науку, директор Цюй. Когда всё это закончится, я обязательно угощу вас хорошим вином. Сегодня дел по горло, так что не буду больше отвлекать.
Директор Цюй с улыбкой кивнул, развернулся и ушёл.
Что же касается Ли Ли, то по возвращении домой он обнаружил, что Лин Сючжи не только сварила семейную похлёбку из свиных ребрышек с зелёным машем и корнем лотоса, но и специально достала глиняный горшок для печи на дровах, чтобы приготовить тушёную свинину в соевом соусе. Соблазнившись ароматом, Ли Ли отирался на кухне, крутясь вокруг Лин Сючжи словно щенок, и долго ластился к ней. Поскольку сегодня у супругов было чувство вины перед сыном, Ли Цзяньго даже не стал, как обычно, принуждать его к учёбе и прописи иероглифов.
Ли Ли был на седьмом небе от счастья. На миг ему показалось: если бы каждый день был таким — с ребрышками, тушёным мясом и благосклонными родителями, — то даже если бы ему приходилось драться ежедневно и даже проигрывать, это, пожалуй, вполне можно было бы стерпеть.
В конце концов, полностью удовлетворённый, Ли Ли по привычке всё же вернулся в спальню и принялся за уроки.
Ли Цзяньго пришёл на кухню, сзади мягко обнял Лин Сючжи и тихо промолвил:
— После сегодняшнего шума впереди, пожалуй, снова настанут не самые лёгкие времена...
Лин Сючжи чуть слышно вздохнула, откинула голову назад, прислонившись к плечу мужа, и утешающе произнесла:
— В год нашей свадьбы мы ведь тоже просто накрыли два стола в общежитии совхоза. Мой отец дал тысячу юаней, а твой старик — всего двести, всю мебель тогда покупали вскладчину с братьями, и долги мы отдавали целых пять лет. А помнишь тот Новый год, когда пьяный деревенский хулиган перегородил дорогу и ты насмерть задавил его? Тогда тебя сослали в самый низ, урезав зарплату вдвое. Я ведь носила под сердцем Ли Ли, но мы же справились?
Ли Цзяньго ничего не ответил — лишь повернул голову и легонько поткнулся лбом в шелковистые волосы жены, молча слушая её.
Лин Сючжи прикрыла глаза, немного успокоилась и продолжила:
— Ли Ли от природы добрый мальчик. Хоть по мелочам он вечно проказничает, ничего серьёзного никогда не совершал. Когда он был маленьким, я лишь желала, чтобы он рос здоровым. Но когда он подрос, мне всё равно приходилось за него тревожиться, оттого я обычно бываю с ним так строга.
С этими словами Лин Сючжи высвободилась из объятий Ли Цзяньго, повернулась к нему лицом и уже совсем другим тоном вымолвила:
— Иногда я думаю: а не слишком ли сурово мы с ним? Сегодня я увидела, как этот ребёнок перенёс такую обиду, но повёл себя настолько разумно, и тогда мне действительно показалось...
В её голосе уже послышались нотки сдерживаемых рыданий.
Ли Цзяньго тоже вздохнул, бережно обхватил ладонями лицо Лин Сючжи, и голос его звучал отрешённо:
— Ты же знаешь обстановку в моей семье. Старик всю жизнь был человеком принципиальным, а матушка... её судьба потрепала. Мой старший брат намного старше меня и третьего брата, из дома он уехал рано. Мы с третьим братом в детстве были проказниками: триста шестьдесят пять дней в году нам доставалось не меньше трёхсот восьмидесяти порций тумаков. Тогда я думал: вот появятся у меня свои дети — ни за что не стану их бить. Но знаешь, к чему человек привыкает с детства, то в итоге и начинает считать правильным. Так что с Ли Ли я действительно перегибал палку с требованиями.
Затем он чуть выше приподнял лицо Лин Сючжи, заглянул ей в глаза и заговорил серьёзно:
— Все эти годы: сначала командир отряда, потом снятие со всех постов, затем снова командир... Мой подчинённый Цинь Бао уже давно мог бы занять моё место и командовать своим отрядом, но по сей день служит мне как старшему брату. Тан Хуайшань и Лян Жугуан — оба с высшим образованием: один стал начальником отдела, другой командиром отряда. И в других отрядах, даже в нескольких отрядах твоего отдела, каждый уважительно зовет меня старшим братом. Я целыми днями пропадаю на встречах и банкетах: утром Ли Ли ещё спит, когда я ухожу, а ночью возвращаться приходится едва ли не пьяным, когда он уже видит десятый сон. Порой мы жили под одной крышей, но по месяцу не виделись. Всем этим я занимался в надежде, что вы с сыном будете жить в достатке. К тому же я должен был оправдывать чужое доверие и уважение.
Он замолк на секунду, повторив ту же житейскую мудрость, что высказал сегодня Ли Ли:
— За всё в этом мире приходится платить свою цену. Только люди... люди ведь такие крошечные создания. Как только начинаешь гнаться за слишком многим, неизбежно где-то оплошаешь. Сегодня я тоже думал: хотел ведь обеспечить вам хорошую жизнь, а что вышло? Постоянные застолья, времени на тебя почти не остается. А Ли Ли? Его тоже почти не видишь, а если видишь — так только с хмурым лицом заставляю его читать и выводить иероглифы. Мальчишки время от времени дерутся: выиграл бой — получай затрещину, проиграл — снова получай. Если подумать, я действительно перед сыном виноват. Вот взять хотя бы этого У Лэя... — он зло сжал зубы. — Будь его отец нормальным человеком, я бы заставил их обоих на колени перед моим сыном пасть. Но ничего не поделаешь: Старый Чжоу наводил справки сегодня во второй половине дня — отцу У Лэя при падении сломало позвоночник, он уже лет пять-шесть прикован к постели. Я спросил Старого Цюя, так тот говорит, что если человек лежит пластом и не двигается, то пять-шесть лет — это уже долгожительство, обычно люди через три-четыре года сгорают. Одинокая мать с больным мужем на руках — к таким ведь не подступишься.
Помолчав, он добавил сдавленным голосом, чеканя каждое слово:
— Но я ведь всё равно смириться с этим не могу.
После этого в комнате воцарилась тишина.
Лин Сючжи больше ничего не говорила — она просто молча прижалась головой к груди мужа.
Супруги так и стояли посреди кухни, крепко обнявшись.
Мгновение спустя Ли Цзяньго бережно отстранил жену, заглянул ей в глаза и произнул:
— Я тут тоже всё передумал. Даже если меня на сей раз снова разжалуют до рядового — я не пожалею. Столько лет у меня был один секрет, о котором я тебе не рассказывал. Ты же видишь моего старика: на вид он сущий ангел, а старуха — та вообще фурия. Но на самом деле больше всего на свете я боялся отца. Его наставлений было немного, но учил он меня, приставив дуло пистолета ко лбу, так что забыть это просто невозможно.
Сказав это, он с некоторым смущением посмотрел на изумлённое лицо Лин Сючжи, а затем легко рассмеялся:
— Только когда сам становишься родителем, начинаешь понимать отцовскую любовь. Но я-то дуло пистолета ко лбу собственного сына приставлять не собираюсь! Наверняка и мой отец за столько лет наконец всё понял. Какой ты к чёрту хороший отец, если не можешь защитить собственного ребёнка, каких бы высот в жизни ни добился?
Он нежно посмотрел на Лин Сючжи, придвинулся к её уху и с виноватой улыбкой добавил:
— Да и мужем хорошим меня тогда тоже не назовешь.
Лицо Лин Сючжи озарилось счастливой улыбкой. Чуть зардевшись, она зыркнула на мужа и шутливо укорила его:
— И то верно. Ах ты брехло, языком молоть — не мешки ворочать.
Тут она бросила взгляд на плиту, испуганно ахнула и, принявшись выговаривать мужу за то, что отвлёк её и чуть не испортил блюдо, быстро вытолкала Ли Цзяньго из кухни.
Выйдя из кухни, Ли Цзяньго приоткрыл дверь в комнату Ли Ли. Уроки были написаны лишь наполовину: тетрадь валялась в стороне, а сам мальчишка, ковыряя пальцем стёрку, увлечённо возился с ней.
Заметив, что отец внезапно вошёл, он смертельно испугался и попытался спрятать ластик, но от паники тот запрыгал у него в руках. Кое-как поймав его и положив на стол, Ли Ли втянул голову в плечи, не смея издать ни звука. Он лишь зажмурился, в страхе ожидая, когда на него обрушится родительская затрещина.
Однако прошли томительные секунды, а удара всё не было. Испытывая любопытство, он исподлобья приоткрыл один глаз и увидел, что Ли Цзяньго ведёт себя совершенно нетипично: тот просто прислонился плечом к косяку двери и смотрит на него. В этом взгляде читалось что-то непривычное, но отчего-то на душе у мальчика стало удивительно легко и спокойно.
Видя, что отец не бьёт его и даже не ругает, а просто молча наблюдает, Ли Ли поначалу чувствовал себя нормально, но уже через пару минут ему стало не по себе. Робко он нарушил тишину:
— Пап, что с тобой?
Ли Цзяньго по-прежнему не отвечал. Лишь спустя мгновение он мягко произнёс:
— Ничего. Ужин готов, иди за стол.
Ли Ли почувствовал неладное, хотя и не мог понять, в чём именно дело. Но раз удалось отделаться малой кровью, он послушно кивнул — угу! — и поплелся за отцом на кухню.
Этот ужин прошёл странно: родители почти ничего не ели, а лишь молча подкладывали и подкладывали еду в миску Ли Ли, пока та не наполнилась с горкой. Время от времени муж и жена переглядывались, и в их взглядах читалось полное взаимопонимание.
А сам Ли Ли уплетал за обе щеки и даже не подозревал, что с сегодняшнего вечера в их семье, пожалуй, многое изменится.
Уже после ужина, когда Ли Ли, довольно похлопывая себя по животу, громко отрыгнул, Ли Цзяньго вдруг достал из кармана пятиюаневую купюру и протянул сыну с заботливым вопросом:
— Наелся? Не хочешь ли вечером шашлычка из баранины?
У Ли Ли от этого вопроса мороз по коже пробежал. Сделав полшага назад, он настороженно осведомился:
— Пап, ты чего?
Затем он с тревогой взглянул на Лин Сючжи и поспешно выпалил:
— Меня ведь сегодня самого побили, а не я кого-то! Я не виноват!
Подумав секунду, он добавил с чувством вины:
— Ну... даже если я тоже виноват... меня что, опять среди ночи к реке отведут?
В его глазах плескалась чистая мольба.
Лин Сючжи бросила на мужа гневный взгляд, и Ли Цзяньго с виноватым видом отвернулся.
Забрав деньги из рук мужа, Лин Сючжи протянула их Ли Ли и ласково сказала:
— Ничего подобного. В сегодняшнем происшествии твоей вины, конечно, нет. Мы с папой хоть порой и бываем строги с тобой, но мы тебя любим. Возьми деньги: хочешь — поешь шашлыка, не хочешь — оставь на карманные расходы. На-ка, положи в карман.
Ли Ли с недоверием поглядел на родителей, осторожно, шаг за шагом приближаясь к Лин Сючжи. Он дрожащими пальцами взял купюру и, едва она оказалась у него в руках, пулей — словно дикий зверёк — метнулся в спальню, бросив на ходу:
— Спасибо, папа!
Лин Сючжи в упор посмотрела на Ли Цзяньго. Тот с виноватой физиономией уселся обратно за стол и тяжело потёр лицо ладонями.
Немного погодя он встал и молча принялся помогать Лин Сючжи убирать со стола.
После той ночи минуло ещё три года.
Эти три года выдались для Ли Ли периодом смешанных чувств — в них было поровну радости и тревог.
Радостно было то, что после той ночи наступил период невероятной благодати: родители проявляли о нём самую нежную заботу и были необычайно снисходительны. Особенно когда он пошёл в среднюю школу: Ли Цзяньго торжественно заявил сыну, что тот уже стал взрослым парнем, и пообещал больше никогда его не бить.
Тревожно же было то, что с переходом в среднюю школу родительские замашки у Ли Цзяньго стали пробиваться вновь. Хотя слова своего он держал — раз сказал, что бить не будет, то больше почти и не трогал, а если Лин Сючжи в сердцах порывалась распустить руки, Ли Цзяньго, находясь рядом, решительно её останавливал.
Но вот требования к учёбе стали намного жёстче. С одной стороны, проверялись успехи в школе, с другой — отслеживалось чтение всякой посторонней литературы. Когда Ли Ли захотел научиться у отца играть на музыкальных инструментах, Ли Цзяньго отнёсся к этому с особым усердием. То же самое касалось и каллиграфии, к которой сам Ли Ли лежал душой куда меньше.
Но самым ужасным нововведением стало обязательное утреннее правило — пробежки. Поскольку средняя школа по-прежнему находилась при Управлении, а от дома до неё было ровно четыре километра, каждое утро теперь начиналось с требования забыть про служебный автобус и добираться до школы бегом.
Ли Ли одно время живо вспоминал тот ужас, когда его гоняли по двенадцать километров, и даже недоумевал: почему в детстве он пробегал двенадцать километров играючи, а теперь четырёхкилометровая пробежка выматывает его до состояния дохлой собаки? Неужели с возрастом он стал только слабее?
Что же касается тех прошлых событий, всё вышло именно так, как и предполагалось. Капитана Ли Цзяньго разжаловали до рядового, однако он взял всю вину на себя, а пост командира отряда передали Цинь Бао.
Самого же Ли Цзяньго перевели в автопарк обычным шофёром. Хотя формально это было понижением, автопарк являлся вспомогательным подразделением, и при авторитете Ли Цзяньго, пусть на бумаге он и числился рядовым водителем, даже начальник автопарка общался с ним крайне вежливо, опасаясь вызвать недовольство и навлечь на себя гнев его братьев по оружию, которые постепенно продвигались на управленческие должности.
Первый год Ли Цзяньго вёл исключительно размеренную жизнь: каждое утро он неизменно будил Ли Ли и сопровождал его на мотоцикле во время утренней пробежки.
Спустя год с лишним шумиха улеглась. Послужной список у Ли Цзяньго был безупречным, и он как раз вовремя воспользовался моментом, получив перевод в аппарат управления — заведовать отделом механического оборудования. На нефтяном промысле почти вся работа выполнялась силами спецтехники и обычного автотранспорта, в ведении же этого отдела находились абсолютно все машины и сопутствующее оборудование. Должность была невысокой, но полномочия — колоссальными.
Одним из хобби Ли Цзяньго была сборка большекубатурных мотоциклов. Ради этого он самостоятельно изучил принципы работы механического оборудования, а проработав ещё с год в автопарке, достиг в этом деле высочайшего мастерства. Он даже обучил мастера из соседней деревни, который открыл свою мотомастерскую, и имя Ли Цзяньго быстро прогремело среди местных любителей мотоциклов.
После перевода в аппарат управления Ли Цзяньго загрузился работой и по утрам подниматься перестал, чему Ли Ли был несказанно рад. За эти годы завод и посёлки слились воедино, и многие работники из их двора тоже перевелись на службу в другие отделы Управления. По утрам здесь часто можно было встретить людей, спешивших на работу и с работы на мотоциклах. Завидев плетущегося в одиночестве Ли Ли, знакомые притормаживали, давали два коротких сигнала — би-би, — и Ли Ли с весёлым хохотом запрыгивал на сиденье, уносясь вдаль.

Комментарии

Загрузка...