От лица Микагэ Серины:
— Наоки-кун... тебе когда-нибудь признавалась в любви какая-нибудь девушка?
Казалось, заданный мной вопрос повис в тишине библиотеки.
Послеобеденный солнечный свет, проникавший через окно, опустился чуть ниже, чем прежде, мягко освещая край раскрытого сборника заданий.
Шелест переворачиваемых страниц за дальним столом прекратился, и теперь вместо него доносилось лишь тихое шуршание листвы за окном.
Наоки-кун не ответил сразу. Продолжая смотреть на меня, он один раз моргнул, а затем слегка поднял глаза, словно принялся по очереди перебирать воспоминания.
Чем дольше он размышлял над ответом, тем сильнее я начинала беспокоиться.
Неужели девушек было настолько много, что он не может сразу всех вспомнить? Или он просто не знает, о какой из них рассказать?
И как раз в тот момент, когда в моих мыслях вновь начал возникать образ безликой девушки, который я так отчаянно пыталась прогнать с самого обеда, Наоки-кун снова посмотрел на меня и медленно покачал головой.
— Нет, насколько я помню, такого не было.
Я даже не знала, могу ли сразу поверить этим словам. Глядя на лицо Наоки-куна, я не замечала никаких признаков того, что он специально подобрал такой ответ, чтобы меня успокоить.
Казалось, он действительно внимательно перебрал свои воспоминания и ответил настолько честно, насколько мог.
— ... Ни разу?
— Ага. По крайней мере, не припоминаю, чтобы кто-нибудь когда-либо говорил, что я ей нравлюсь, или предлагал встречаться.
— ... В-вот как.
Я вовсе не собиралась вздыхать, но из груди сам собой вырвался глубокий выдох. Похоже, я находилась в напряжении с самого утра, с того момента, как обнаружила письмо в обувном шкафчике.
Я воображала какую-то девушку, хотя ничего подобного ещё даже не произошло, и настолько зациклилась на этом, что сама себе начала надоедать.
Но после ответа Наоки-куна все эти тревожные картины постепенно стали терять свои очертания.
Какое облегчение...
Я едва не произнесла это вслух и поспешно сжала губы. Если подумать, радоваться тому, что Наоки-куну ещё ни разу не признавались в любви, было совершенно нелепо.
Ведь это я сама напридумывала себе всевозможных поводов для беспокойства. Поэтому я никак не могла позволить ему заметить, насколько сильно успокоилась.
Я уже собиралась сделать невозмутимый вид и снова опустить взгляд на сборник заданий, когда вдруг...
— ... А.
Наоки-кун тихонько воскликнул. Узел тревоги, который только начал развязываться в моей груди, мгновенно затянулся снова.
Я резко оторвала взгляд от сборника и увидела, что у Наоки-куна появилось выражение человека, внезапно что-то вспомнившего.
— Кстати, если подумать...
— Всё-таки кто-то был?!
Едва начавшее возвращаться спокойствие исчезло в одно мгновение.
— Кто это был?! Что она сказала?!
Засыпав его вопросами, я всё равно не смогла заставить себя просто сидеть и ждать ответа. Уперев обе ладони в стол, я наклонилась вперёд и заглянула Наоки-куну прямо в лицо.
Я понятия не имела, какое выражение было у меня в тот момент, но Наоки-кун широко раскрыл глаза и слегка отстранился.
— ... Н-нет, я просто вдруг вспомнил, что когда Кохару ещё ходила в детский сад, она однажды пригласила меня на свидание у нас во дворе...
— ... Кохару-тян?
— Ага...
— ............
Услышав этот ответ, я почувствовала, как образ безликой девушки, который снова и снова возникал в моих мыслях с обеденного перерыва, окончательно растворился, не оставив и следа.
Вместо него перед глазами появилась умилительная картина: маленькая Кохару-тян берёт Наоки-куна за руку и ведёт его во двор.
Я продолжала молча смотреть на него, всё ещё наклонившись над столом. Наоки-кун несколько раз растерянно моргнул, явно не понимая, что ему делать.
И прежде чем я сама успела осознать свои действия, мои руки, лежавшие на столе, пришли в движение. Я обхватила щёки Наоки-куна обеими ладонями и немного сжала их.
— Наоки-кун, я ведь совсем не это имела в виду.
Оттого, что я сжимала ему щёки, губы Наоки-куна слегка вытянулись вперёд.
— Ше-Шерина-шан...
— Кохару-тян ведь твоя младшая сестра. Я совсем не об этом спрашивала.
— П-прошти...
Теперь, когда я знала, что речь шла о Кохару-тян, последние остатки тревоги в моей груди окончательно растаяли.
Его лицо, настолько непохожее на обычное спокойное выражение, выглядело так забавно, что я не удержалась и тихонько захихикала.
— Кхм!
Со стороны стойки выдачи книг неожиданно раздалось нарочито громкое покашливание. От неожиданности мои плечи вздрогнули.
Переведя лишь глаза в ту сторону, я увидела, что дежурный библиотечного комитета смотрит прямо на нас.
И только тогда до меня наконец дошло, что всё это время я, находясь в библиотеке, где были и другие ученики, перегибалась через стол и сжимала щёки Наоки-куна.
В панике я поспешно убрала руки, тихонько откинулась на спинку стула и сложила ладони на коленях.
— ... Прости. Забудь, пожалуйста, что только что произошло, ладно?
Наоки-кун прикоснулся рукой к щеке и с преувеличенно задумчивым видом произнёс:
— Нет. Боюсь, забыть такое будет довольно сложно.
— Д-даже если сложно, всё равно забудь!
— Ладно. Тогда Кохару я считать не буду.
— Я не об этом... Ну и вредный же ты...
Когда я тихонько возмутилась, бросив на него сердитый взгляд, Наоки-кун слегка опустил брови, словно оказался в затруднительном положении.
Но даже при этом он не смог полностью сдержать смех, и уголки его губ чуть заметно приподнялись. Наверное, я могла бы ещё немного продолжать сердито смотреть на него.
Однако, наблюдая за его улыбкой, я почувствовала, как мои плечи сами собой расслабляются.
Прикасаться к его щекам, выслушивать его поддразнивания и в ответ называть его вредным...
Возможность быть настолько близкой с Наоки-куном, чтобы между нами происходили подобные разговоры, делала меня по-настоящему счастливой.
Я опустила взгляд на руки, сложенные на коленях. На ладонях всё ещё сохранялось тепло щёк Наоки-куна.
Хотя я поступила совершенно импульсивно, осознание того, что сама решилась на подобное прикосновение, заставило мои щёки вспыхнуть с небольшим опозданием.
Пытаясь скрыть смущение, я снова посмотрела на раскрытый сборник заданий. Когда наша перепалка закончилась, в библиотеку вернулась тишина.
Наоки-кун уже потянулся за лежавшим на столе механическим карандашом, но вдруг остановился, словно передумав.
— Кстати, насчёт того письма, о котором ты рассказывала...
— ... А?
— Не знаю, имею ли я право такое говорить, но... когда я услышал об этом, то на мгновение почему-то напрягся. Хотя сам толком не могу объяснить почему.
Мягкая атмосфера, царившая между нами ещё мгновение назад, немного изменилась. Наоки-кун говорил спокойным голосом.
И всё же я чувствовала, что прежде, чем произнести эти слова, он немного колебался.
— Из-за того, что мне кто-то признался?
— Ага. Я переживал, что он мог сделать что-нибудь неприятное тебе. Но дело было не только в этом...
Наоки-кун замолчал и опустил взгляд на стол. Косые солнечные лучи освещали его профиль и кончики пальцев, лежавших на сборнике заданий.
У окна кружевная занавеска мягко колыхалась от ветерка, а её тень медленно перемещалась по поверхности стола. Спустя некоторое время Наоки-кун снова посмотрел на меня.
— Пока я не услышал, что ты ему ответила... мне было немного не по себе.
Слова Наоки-куна тихо проникли в самую глубину моей души. Услышав, что незнакомый парень вызвал меня на встречу, он, разумеется, мог беспокоиться о том, не случилось ли со мной чего-нибудь.
Однако не только это заставило Наоки-куна почувствовать беспокойство. Он хотел знать, приняла ли я признание или отказала.
Мой ответ тоже был ему небезразличен.
Это настолько меня обрадовало, что по груди разлилось тихое тепло.
— Я ему отказала.
— Ага. Ты уже рассказывала.
— Я ни секунды не колебалась. С того самого момента, как прочитала письмо, я даже не рассматривала никакого другого ответа.
Произнеся это, я почувствовала, как к горлу подступают другие слова, сказанные мной во время обеденного перерыва.
"У меня есть человек, который мне нравится".
Во время обеда я смогла произнести их без малейших колебаний, потому что использовала как причину отказать тому старшекласснику.
Но теперь, когда передо мной сидел сам человек, к которому были обращены мои чувства, та же самая фраза застряла где-то глубоко в горле.
Ведь если бы я сказала это Наоки-куну, речь уже шла бы не просто об объяснении причины отказа другому парню. Сейчас мне всё ещё не хватало смелости рассказать ему о своих чувствах.
Но это вовсе не означало, что меня устраивало навсегда остаться с ним просто друзьями. Когда-нибудь я хочу как следует признаться ему в любви и стать его девушкой.
Именно поэтому я боялась не только самого отказа. Даже если Наоки-кун не примет мои чувства, он никогда не станет меня отталкивать.
Наверняка он тщательно подберёт слова и постарается сохранить наши отношения такими, какие они есть сейчас. Казалось бы, это должно быть проявлением доброты.
Но одна лишь мысль о том, что я продолжу улыбаться рядом с ним, так никогда и не став его девушкой, болезненно сжимала мою грудь.
Ведь когда-нибудь Наоки-кун может влюбиться в кого-то другого.
И тогда мне придётся слушать его рассказы об этой девушке, оставаясь всего лишь подругой. У меня всё ещё не хватало смелости преодолеть страх перед изменением наших отношений.
Но не было и решимости смириться с подобным будущим. Поэтому самую главную причину своего отказа я оставила глубоко в сердце.
Не в силах произнести ни слова, я подняла голову. Наоки-кун по-прежнему не отводил от меня взгляда. Из глубины библиотеки донёсся звук закрываемой книги.
Тишина стояла настолько глубокая, что даже этот негромкий звук отчётливо разнёсся вокруг, а ожидание следующих слов Наоки-куна, казалось, растянулось надолго.
Наконец его пальцы, лежавшие на краю тетради, слегка расслабились.
— Понятно.
Ответ был коротким, но его голос звучал мягче, чем прежде. Похоже, известие о том, что я ни секунды не колебалась, отказывая тому парню, немного успокоило и самого Наоки-куна.
Эта едва заметная перемена сделала меня счастливой, наполнив грудь теплом. Однако Наоки-кун так и не спросил, почему я отказала тому старшекласснику.
Он просто снова опустил взгляд на раскрытый сборник заданий. Даже если бы он спросил, я пока не смогла бы ответить.
И всё же, если разговор закончится без единого дополнительного вопроса, мне так и не удастся узнать, насколько сильно его это волновало.
— ... А ты не спросишь, почему я ему отказала?
Наоки-кун перевёл взгляд со сборника заданий обратно на меня. На мгновение задумавшись, он ответил мягким голосом:
— Мне, конечно, интересно.
— Но ты всё равно не спросишь?
— Ага. Мне показалось, что тебе трудно об этом говорить. Поэтому не думаю, что должен заставлять тебя рассказывать.
Я молчала, но Наоки-кун не стал требовать ответа. Его пальцы лежали на механическом карандаше, однако он не спешил возвращаться к задачам.
Вместо этого он просто спокойно смотрел на меня. Даже если ему хотелось что-то узнать, он не собирался требовать ответа ради удовлетворения собственного любопытства.
Он предоставлял мне самой решать, хочу ли я говорить. Кто-то другой мог бы воспринять молчание как попытку отдалиться.
Но Наоки-кун не считал моё молчание признаком того, что я хочу держать его на расстоянии. Я понимала это по его спокойному, неизменно направленному на меня взгляду.
— Это тихое терпение напомнило мне о папе, который когда-то ждал по другую сторону закрытой двери.
◇◇◇
Когда я училась в средней школе, мне довелось случайно услышать слова мальчика, которому я так долго доверяла.
И смех всех, кто находился рядом с ним. Даже когда я вернулась домой, эти звуки продолжали звучать у меня в ушах.
Стоило мне закрыть входную дверь, как мама, услышав шум, выглянула из кухни.
— С возвращением, Серина.
— ... Я дома.
Я поспешно сняла обувь, продолжая держать голову опущенной, чтобы она не увидела моего лица.
Но как только я направилась к лестнице, мама окликнула меня:
— Серина, что случилось?
— Ничего.
Я попыталась ответить обычным голосом, но он дрогнул настолько сильно, что даже я сама это заметила.
Мама не стала сразу подходить ближе. Она лишь ещё раз спросила с беспокойством в голосе:
— Что-то случилось в школе?
Мне следовало просто молча уйти в свою комнату.
Однако стоило услышать мамин голос, как всё, что я сдерживала в себе в школе, внезапно подступило к горлу.
— ... Я ведь ему доверяла.
Мой голос оказался настолько слабым, что даже я сама удивилась.
— Я всё это время ему доверяла, а он меня обманывал... И все вокруг него об этом знали...
Мой голос сорвался, прежде чем я успела договорить. По опущенным щекам покатились слёзы.
Даже когда я поспешно вытерла их тыльной стороной ладони, на глазах тут же выступили новые. Я почувствовала, что мама собирается подойти ко мне, но больше не могла произнести ни слова.
Крепко прижав к себе сумку, я побежала вверх по лестнице и укрылась в своей комнате. Стоило мне войти, как я, даже не переодевая школьную форму, закрыла дверь и заперла её изнутри.
Я задёрнула шторы и поставила сумку на пол. Затем опустилась на пол возле кровати, прислонившись спиной к стене и обхватив колени руками.
Из коридора мама несколько раз звала меня по имени, но я не могла ответить. Мне казалось, что, стоит открыть рот, как я снова начну вспоминать всё произошедшее в школе с самого начала.
Это моя вина, что я кому-то доверилась.
Только потому, что кто-то был добр ко мне, мне не следовало верить в эту доброту.
Я радовалась, когда он улыбался мне.
Чувствовала облегчение, когда он меня выслушивал.
И теперь снова и снова говорила себе, что просто неправильно всё понимала. Даже когда за окном стемнело, мне совершенно не хотелось включать свет.
Я продолжала неподвижно сидеть, обнимая колени. На юбке школьной формы образовались глубокие складки, а плечо, которым я прижималась к стене, постепенно начало болеть.
Спустя некоторое время я услышала, как открылась входная дверь. Где-то внизу по коридору мама с папой начали о чём-то разговаривать вполголоса.
Я не могла разобрать их слов, но через некоторое время послышались шаги, поднимавшиеся по лестнице.
Они остановились перед моей дверью. Затем раздался один осторожный стук.
— Серина. Это папа.
Я не ответила.
Схватившись за край одеяла, я затаила дыхание, стараясь не издать ни звука. Мне показалось, что сейчас он потребует открыть дверь.
Но папа даже не попытался заставить меня ответить.
— Можешь оставаться как есть. И отвечать тоже необязательно.
Свет из коридора, проникавший через щель под дверью, слегка померк. Послышался шорох одежды, а затем тень перестала двигаться.
Я поняла, что папа сел на пол по другую сторону двери.
Он не сразу заговорил.
Не стал снова спрашивать, что произошло в школе. Не пытался убедить меня отпереть дверь.
Он просто оставался там.
Между нами была лишь одна закрытая дверь. Я не знала, сколько прошло времени.
В комнате стояла полная тишина.
Из-за двери иногда доносились лишь слабые звуки того, как папа менял положение тела. Но даже когда эти звуки прекращались, я ни разу не подумала, что он ушёл.
Ведь тень под дверью всё ещё оставалась на месте. После долгого молчания папа медленно заговорил:
— Мама мне кое-что рассказала.
Его голос звучал ниже обычного.
Даже через дверь я могла понять, насколько тщательно он подбирал слова.
— Если честно, Серина, я не очень понимаю, что должен делать для тебя в такие моменты.
Уткнувшись лицом в колени, я прислушивалась к его голосу.
— Я не могу забрать твою боль себе и не могу сделать так, чтобы сегодняшнего события никогда не было. Поэтому я не стану просто говорить, что всё хорошо или что со временем ты обязательно об этом забудешь.
Мне и не хотелось, чтобы кто-нибудь пытался меня развеселить.
Тогда я совершенно не могла вынести мысли о том, что кто-то станет относиться к моей боли как к чему-то, что просто исчезнет с течением времени.
Но папа не сказал ничего подобного.
— Однако в том, что ты кому-то доверилась, не было ничего неправильного, Серина. Вот в чём я совершенно не хочу, чтобы ты ошибалась.
Что-то глубоко внутри моей груди дрогнуло.
С самого возвращения домой я продолжала говорить себе, что сама виновата, потому что доверилась ему.
Если бы я не думала так, то совершенно не понимала бы, почему именно меня держали в неведении и почему именно надо мной все смеялись.
— То, что кто-то причинил тебе боль после того, как ты ему доверилась, вовсе не означает, что твои чувства были неправильными.
Голос, доносившийся из-за закрытой двери, одно за другим останавливал слова, которыми я всё это время обвиняла себя.
— Сейчас совершенно нормально, если тебе кажется, что ты больше никогда не захочешь никому доверять. И тебе вовсе не обязательно немедленно приходить в себя.
На этом папа ненадолго замолчал.
Тихонько вдохнув, он продолжил тем же мягким голосом:
— Но если когда-нибудь наступит день, когда тебе снова захочется кому-то довериться, не нужно отказываться от этого чувства. Не позволяй тому, что случилось сегодня, лишить тебя чувств, которые ты ещё можешь испытать в будущем.
Даже когда я закрывала глаза, смех, услышанный в школе, никуда не исчезал. И всё же, пока я слушала папин голос, казалось, что эти звуки постепенно отдаляются.
Из-за двери донёсся шорох одежды.
— Если захочешь поговорить, я тебя выслушаю, a если не захочешь, не стану ни о чём спрашивать. Я ещё немного посижу здесь.
С этими словами папа снова замолчал. Он не просил меня открыть дверь или показать ему своё лицо.
Просто ждал по другую сторону, позволяя мне самой решить, что я хочу сделать. Я не смогла сразу подняться.
Но, глядя на тень, протянувшуюся под дверью, постепенно отодвинулась от стены. С трудом пошевелив затёкшими ногами, я оперлась рукой о кровать и встала.
Даже когда я протянула пальцы к замку, мне не сразу удалось пошевелить ими. Я всё ещё не могла рассказать о произошедшем в школе.
Если бы я увидела папино лицо, то, наверное, снова расплакалась бы.
И всё же вместо того, чтобы оставаться здесь совершенно одной, мне хотелось быть рядом с папой, который сидел по другую сторону двери.
Раздался тихий щелчок замка. Когда я приоткрыла дверь, свет из коридора прочертил тонкую полоску по полу тёмной комнаты.
Папа всё ещё был в рабочей одежде. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене возле двери.
Галстук был слегка ослаблен, а одна рука лежала на согнутом колене. Даже когда я показалась из комнаты, он не вскочил на ноги.
Не спросил, что случилось.
Он просто немного подвинулся в сторону, освобождая место, чтобы я могла сесть рядом. Я вышла из комнаты и опустилась на это место.
Хотя папа находился совсем рядом, он не прикоснулся ко мне. Не обнял и не пытался заглянуть в лицо.
Он просто прислонился к той же стене и продолжил смотреть прямо перед собой.
— ... Папа.
— Да?
— Я пока не могу об этом говорить.
— И не нужно.
Слушая его голос, я протянула руку к папиной руке, лежавшей на колене. Немного поколебавшись, я ухватилась кончиками пальцев за рукав его пиджака.
И лишь после этого папина рука пришла в движение. Его большая ладонь тихонько накрыла мою руку, сжимавшую рукав.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...