У ворот уезда Цинъюань.
Глубокая ночь окутала город. На пустом пространстве у внутренних ворот еще полыхал костер, и его языки пламени суетливо плясали на ветру.
Большую часть крепких мужчин уже отправили отдохнуть, оставив лишь несколько десятков человек нести караул – охранять ворота и зубцы крепостной стены.
Остальные сидели или прислонились друг к другу возле костров: кто-то дремал, обнимая копье, кто-то тихо о чем-то переговаривался, а кто-то бездумно пялился на колышущиеся факелы наверху.
Ветер дул с севера, принося с собой едва уловимую прохладу.
Лю Дафу шел из темноты, облаченный в тяжелые доспехи.
Металлические пластины издавали при каждом шаге мелкий звенящий звук, который казался особенно отчетливым в тишине ночи.
Чжао Ху следовал за ним по пятам, неся в руке фонарь, чей теплый желтый свет расстилался небольшим пятном по серому кирпичному полу.
Завидев приближение, ратники у костра повернули головы. Заметив Лю Дафу, кое-кто торопливо поднялся на ноги, кто-то крикнул: «Господин», а кто-то приоткрыл рот и тут же захлопнул.
Лю Дафу кивнул им в ответ и присел на камень у самого костра.
Он протянул руки к огню, греясь, но молчал.
Чжао Ху примостился рядом, поставил фонарь на землю и тоже протянул руки к пламени.
Они сидели плечом к плечу, костер потрескивал, искры взмывали вверх, вспыхивали в ночной темноте и гасли.
Несколько дежуривших рядом воинов переглянулись. Кто-то снова опустился на землю, кто-то подбросил в огонь хворост. Никто не произнес ни слова, но натянутая в воздухе струна словно бы немного ослабла.
Ветер продолжал дуть, огонь горел, на стене по-прежнему кто-то патрулировал, и шаги звучали в ночи совсем легко.
Ночь становилась все глубже, дрова в костре почти прогорели, оставив лишь темно-красные угли, мерцающие в порывах ветра.
Лю Дафу прислонился к основанию крепостной стены, закрыв глаза. Казалось, он спал, а может быть, просто прикрыл веки, прислушиваясь к шорохам ветра.
Чжао Ху сидел рядом, зажав в кулаке сухую ветку и разгребая ею пепел.
Внезапно со стороны внутренних ворот донеслись суматошный топот ног и приглушенные голоса, за которыми тотчас последовали фырканье коней и скрип колес, давящих серый кирпич.
Шум был негромким, но в поздний час резал слух.
Лю Дафу открыл глаза и выпрямился.
У самых ворот стояли Чжан Хуайжэнь и Сунь Цзинсю, а за ними – несколько повозок и с десяток слуг с домочадцами.
Внушительные дорожные сундуки на повозках были набиты до отказа. Кто-то вел под уздцы коней, кто-то прижимал к груди узлы с пожитками. Ребенок тихо заплакал, но взрослый тут же зажал ему рот, заглушая звуки.
Двое привратников преграждали им путь: один держал фонарь, другой рукой придерживал рукоять ножа на поясе.
─ Прочь! Убирайтесь с дороги! У меня срочное дело за городом! ─ голос Чжао Хуайжэня был приглушен, но в нем слышалась лихорадочная спешка.
Один из стражников замялся:
─ Господин Чжан, господин начальник уезда приказывал никого не выпускать ночью без его...
─ Господин Лю дал разрешение! ─ перебил его Сунь Цзинсю, заговорив торопливо и сбивчиво.
─ Идут варвары, мы с господином Чжаном отправлены за помощью! Вы ответите за срыв военных планов?!
Фонарь в руке стражника качнулся, выдавая его явное замешательство.
Он скосил глаза на костер у подножия стены и как раз заметил поднимающегося Лю Дафу.
Шагая вперед, Лю Дафу заставил металлические пластины доспехов тихонько зазвенеть в ночном воздухе.
Подойдя к Чжан Хуайжэню, он остановился и обвел взглядом нагруженные добром повозки и перепуганных домочадцев, после чего перевел глаза на самого чиновника.
─ По чьему приказу? ─ негромко спросил он, и эти слова упали на землю тяжелым камнем.
Чжан Хуайжэнь оцепенел.
Его губы беззвучно зашевелились, словно он хотел что-то сказать, но передумал. Кадык судорожно дернулся вверх-вниз, не издав ни звука.
Стоявший рядом Сунь Цзинсю побледнел как полотно и попытался натянуть на лицо подобие улыбки, дернув уголком рта.
Тишина ночи тянулась бесконечно долго – так долго, что даже лошадь в упряжке шумно фыркнула и нетерпеливо забила копытом.
В этот момент Чжан Хуайжэнь словно сорвался с цепи. Он резко повысил голос, и его крик разорвал ночную тишину:
─ У этих варваров тысяча всадников! Завтра они будут здесь! Городу не устоять! Бегите все! Оставаться здесь – верная смерть! ─ его пронзительный, визгливый голос резанул по ушам, словно лезвие ножа.
Сидевшие у костра ратники замерли. У одного из них копье с громким стуком брякнулось оземь.
Дежурившие на стене стражники тоже застыли, опасливо свесившись вниз.
Сунь Цзинсю на мгновение растерялся, но тут же подхватил истеричный крик:
─ Тысяча конников! Нам их не сдержать! Официальные бумаги из управы – липа! Бегите!
Страх, подобно капле туши, упавшей в чистую воду, мгновенно расплылся в ночной темноте.
Люди начали пятиться назад, бросая друг на друга испуганные взгляды. Губы молчали, но в глазах читалось нестерпимое колебание.
Лю Дафу не шелохнулся.
Стоя на месте, он слушал, как эти два голоса эхом отдавались в ночи, выжидая какую-то долю секунды.
Затем он повернулся и вытащил из ножен на поясе Чжао Ху меч.
Звук обнажаемого клинка прозвучал в тишине пронзительно резко.
Крик Чжан Хуайжэня оборвался на полуслове.
Увидев оружие в руках Лю Дафу, он потерял последние остатки красок на лице:
─ Гос... господин... ─
Лю Дафу не дал ему договорить.
Вскинув запястье в едином непрерывном движении, он описал клинком дугу, безжалостно полоснув обоих по горлу.
Голос Чжан Хуайжэня захлебнулся, точно перерезанный пополам.
Сунь Цзинсю даже не успел пискнуть, как лезвие уже пронеслось по его кадыку.
Два глухих удара прозвучали почти одновременно.
Обе безжизненные туши рухнули на серые кирпичи у внутренних ворот.
Кровь медленно растекалась лужицей. В темноте ее цвет был незаметен, но воздух пропитался тяжелым, густым запахом ржавчины.
Вокруг воцарилась такая тишина, что был слышен лишь свист ветра.
Лю Дафу вернул меч Чжао Ху в ножны и зычно рявкнул:
─ По законам Да Юн, бегство с поля боя карается смертной казнью.
─ Распространение слухов и подрыв боевого духа караются смертной казнью.
─ Всякий, кто заикнется о бегстве, разделит их участь.
Никто не смел вымолвить ни слова, никто не решался шевельнуться.
Воины, поддавшаяся минутней слабости и уже начавшие отступать назад, застыли на месте, покрывшись холодным потом от макушки до пят.
Несущие стражу на стене затаили дыхание, впившись глазами в два распростертых внизу тела. Они так крепко вцепились в оружие, что в нем больше не осталось ни единого намека на колебание.
Лица привратников побелели, а руки, сжимавшие оружие, слегка дрожали, однако спины выпрямились сами собой, а во взглядах исчезло всякое сомнение.
До этой ночи многие в городе лелеяли надежды на авось и оставляли лазейки для отступления, полагая, что в худшем случае можно будет просто бросить город и бежать.
Но когда два высокопоставленных чиновника уездной управы – сяньчэн и чжубу – были публично казнены как дезертиры, кровавый урок наглядно предстал перед всеми, полностью вытравив из голов даже мысль о побеге.
Чжао Ху сжал рукоять меча, шагнул вперед и твердо произнес:
─ Подчиняюсь приказу господина! Будем твердо держать ворота, и с сегодняшней ночи армейская дисциплина в городе станет железной: побежавших – рубить на месте!
Несколько дежурных ратников расправили плечи и зычно прокричали:
─ Мы готовы стоять насмерть у этих ворот! Ни шагу назад!
Один голос подхватила сотня.
Остальные воины разом пришли в себя и, подавив внутреннюю дрожь, взревели в унисон:
─ Стоять за Цинъюань до конца! Живыми или мертвыми!
Мощный, раскатистый рев прорвал ночную пелену, развеяв страхи, висевшие над городом.
Холодный взгляд Лю Дафу скользил по толпе, а на душе было предельно ясно.
Лживые слухи о скором прибытии императорского посланника теперь окончательно ушли в прошлое.
Чжан Хуайжэнь и Сунь Цзинсю совершили предательство перед лицом врага и посеяли смуту, за что были им казнены принародно, и никто не мог упрекнуть его в неправоте.
Отныне, сосредоточив в своих руках всю полноту власти в городе и лично возглавив оборону, он стал безальтернативным хозяином Цинъюаня.
Все сомнения, все скрытые угрозы – всё было разрублено одним ударом этой ночи.

Комментарии

Загрузка...