По мере того как залежи старых нерассмотренных дел одно за другим разгребались, очки народной любви Лю Дафу неуклонно полсли вверх.
В один из дней, восседая в зале суда в перерыве между разбирательствами, он бросил взгляд на системную панель.
[Хозяин: Лю Дафу]
[Текущая народная любовь: Опозорен (-4326)]
С минус восьми тысяч семисот двадцати пяти до минус четырех тысяч трехсот двадцати шести.
Меньше чем за десять дней прибавилось больше четырех тысяч очков.
Лю Дафу уставился на цифры, едва заметно шевельнув уголком рта.
С такой скоростью еще полмесяца – и он сможет полностью стряхнуть с себя клеймо «Опозорен».
Пройпы испытательный срок за три месяца?
Внезапно ему подумалось, что задание системы, пожалуй, не такое уж и сложное.
─ Ваше благородие? ─ с опаской окликнул его Чжао Ху.
─ Следующее дело?
Лю Дафу отвел взгляд и подхватил колотушку.
─ Бамс! ─
─ Ведите истца.
За пределами зала суда толпились зеваки и те, кто пришел подать жалобу, – они обступили крыльцо в три плотных кольца.
...
В переулке неподалеку от уездного управления примостился небольшой лоток с вонтонами.
Лавочник по фамилии Сунь уже разменял шестой десяток.
Каждое утро до рассвета он поднимался, чтобы нарубить фарш, раскатать тесто и слепить вонтоны, и так изо дня в день, из года в год.
Рядом с ним трудилась его старая жена с поседевшими прядями у висков; в фартуке, заляпанном крапинками муки, она сидела за деревянным столом и помогала лепить.
Двигалась она невероятно быстро: стоило кончикам ее пальцев легко сомкнуться, как получался готовый вонтон, и мгновение спустя ровные ряды аккуратно слепленных изделий уже красовались на посыпанной легкой мукой доске, выстроенные с идеальной плотностью.
Небо еще едва серело в предрассветном тумане, улочки дремали, а старики уже вовсю хлопотали над своим нехитрым промыслом.
Не прерывая работы, жена украдкой бросила взгляд на мужа и наконец нарушила молчание, понизив голос:
─ Отец семейства, ты ведь и вправду собрался жаловаться?
Старик Сунь как раз наклонился, подкладывая хворост в топку, и от звука ее голоса пальцы его чуть дрогнули, но он не поднял головы.
─ Иду.
─ Но ведь они же уездные стражники...
Закончив возиться с дровами, старик Сунь выпрямился и стряхнул с ладоней древесную золу.
Застыв у печи, он долго и безмолвно смотрел на поднимающийся от котла легкий пар.
─ Мы держим этот лоток уже три года, ─ его голос звучал ровно, но в нем слышалась тяжелая твердость.
─ Чжан Сань, Ван У и прочие едят наши вонтоны три года кряду и не заплатили ни единой монеты.
─ А брат Лю, что держит по соседству лавку с паровыми лепешками, или управляющий Ли, торгующий вином, – разве кому-то из них не приходится терпеть то же самое? Мы сносили это три года, неужто и дальше будем только отступать?
─ Позавчера я специально ходил к уездному суду, ─ голос старика Суня зазвучал еще жестче.
─ Обычные люди приходят искать справедливости, и господин Лю каждого судит по совести. Такой злодей, как Ху Дэмао, понес заслуженную казнь, чего же мне теперь бояться?
─ Эту жалобу я подам непременно.
Старуха опустила голову, отложила в сторону испорченный кусочек теста и, взяв новый, принялась старательно лепить.
Она больше не отговаривала мужа, только руки ее стали двигаться гораздо медленнее, а на сердце скребли кошки.
Старик Сунь больше ничего не сказал, лишь повернулся обратно к бурлящей воде в котле.
Вода глухо клокотала, белесое облачко пара вилось над ней, размывая и скрывая его изборозженные ветром и временем черты.
...
Очередь у входа в уездное управление медленно, шаг за шагом, продвигалась вперед.
Когда подошла очередь старика Суня, солнце уже поднялось высоко.
Он перешагнул через порог, вошел в просторный зал, и прохлада от гладких синих кирпичей пола тотчас поползла вверх от самых подошв.
─ Кто стоит перед судом и на что жалуется?
Старик Сунь рухнул на колени, гулко ударившись лбом о холодный камень.
─ Простой народ, Сунь Дашунь, обвиняет уездных стражников Чжан Саня и Вана У в том, что они три года ели вонтоны просителя и не заплатили ни гроша! –
Его голос зазвучал под сводами пустого зала, наполненный сдерживаемой слишком долго дрожью.
Снаружи, среди толпы ожидавших своей очереди, пронесся глухой гул.
─ Старик Сунь? неужто он и впрямь осмелился подать жалобу?
─ Да ведь это те самые Чжан Сань с Ваном У, люди из самого управления!
─ Чего бояться? Ху Дэмао вон голову срубили, неужто перед какими-то стражниками пасовать?
─ Не скажи, Ху Дэмао был просто бандит, а Чжан Сань и остальные – прихвостни властей, с ними еще каждый день на улице сталкиваться...
─ И что толку жаловаться? Отсчитают пару монет для виду, а потом как твоей торговле на улице держаться?
─ Тсс... Потише, послушаем, что скажет господин Лю.
Шепотки покатились по толпе, подобно набегающей волне.
Кто-то мысленно переживал за старика Суня, кто-то жаждал зрелищ, кто-то сжимал кулаки от напряжения, а кто-то незаметно отступал на полшага назад, словно опасаясь замараться чужой бедой.
Прежде истцы жаловались лишь на простых горожан или зарвавшихся землевладельцев, но теперь старик Сунь бросил вызов людям из самого уездного управления.
Своим собственным людям. Тем самым стражникам в черных одеждах с железными планками на поясах, при виде которых прохожие на улицах неизменно отступали в сторону.
Он стал первым, у кого хватило смелости поднять жалобу на уездную стражу.
Все взгляды скрестились на уездном начальнике Лю Дафу.
Людям не терпелось узнать: сможет ли этот чиновник, что срубил голову Ху Дэмао, снизил тяжесть поборов и перетряхнул старые дела, проявить твердость, когда дело коснулось его собственных людей.
Восседавший за судейским столом Лю Дафу не смотрел ни на толпу шушукающихся зевак, ни на коленопреклоненного старика Суня.
Его взгляд был прикован к стоявшим внизу Чжан Саню и Вану У.
Оба стражника словно окаменели.
Затем Лю Дафу развернул лежавшую перед ним бумагу с жалобой и прочел ее от начала до конца.
Отложив исписанный лист, он перевел взгляд на старика.
─ Сунь Дашунь, то, о чем ты говоришь, сущая правда?
─ Простой народ не смеет сказать и слова лжи, –
старик Сунь выта из-за пазухи потрепанную тетрадь и вознес ее обеими руками над головой.
─ Ваше благородие, это учетная книга, которую вел ваш покорный слуга. Каждая запись здесь, извольте взглянуть.
Чжао Ху подошел ближе, взял тетрадь и почтительно передал ее на судейский стол.
Лю Дафу раскрыл ее и стал перелистывать страницу за страницей.
Строчки были кривыми, корявыми, многое записано угольком, в некоторых местах чернила размыло водой, так что цифры разобрать трудно, но каждая запись велась аккуратно: дата, количество мисок, сумма денег – не упущено ни строчки.
Закрыв тетрадь, он снова посмотрел на Чжан Саня и Вана У.
─ Что вам сказать в свое оправдание?
Они переглянулись и рухнули на колени.
─ Ваше благородие, мы оклеветаны! –
голос Чжан Саня прозвучал пронзительно и торопливо.
─ Ваши подчиненные и вправду ели его вонтоны, но дело не в том, что мы не платили, а в том... в том...
─ В чем же?
─ В том... что записывали на счет, рассчитываясь в конце года...
Ван У поспешно закивал в ответ:
─ Точно-точно, расчет в конце года, в мыслях не было не платить! –
Лю Дафу окинул их взглядом, не удостоив ответа, и снова заглянул в тетрадь.
─ Расчет в конце года? Прошло три года, и где же расчет?
Чжан Сань открыл рот, но не нашелся с ответом.
Ван У продолжал отчаянно цепляться за соломинку: ─ Ваше благородие, мы... мы просто забыли...
─ Забыли? –
холодно усмехнулся Лю Дафу.
─ Ты забыл, и оба вы забыли? В долговой книге все записано черным по белому: ели три года, сто семьдесят семь мисок, ни единой медной монеты. И это называется забыли?
Обоим стало нечего возразить.
Перестав обращать на них внимание, Лю Дафу схватил деревянную колотушку.
─ Бамс! –
─ Чжан Сань и Ван У, состоя на службе при управлении, вымогали еду и помыкали простыми людьми, их преступление непростительно.
─ Приказываю вам возместить Сунь Дашуню стоимость вонтонов за три года в полном объеме, что составляет два ляна и три сотых серебра, а вдобавок выплатить семь сотых в качестве пени, итого три ляна серебра. Срок уплаты – три дня.
─ Кроме того, всыпать каждому по десять палок сквозь штаны для устрашения остальных. Если подобное повторится впредь, пощады не ждите!
Чжан Сань и Ван У ничком пластались на полу, безропотно принимая наказание.
Посыпались удары тяжелых палок.
─ Раз! Два! Три!.. –
Исполнявшие наказание стражники не щадили сил, каждый удар рассекал воздух со свистом и гулко впечатывался в ягодицы лежащих.
Стоявший неподалеку Чжао Ху смотрел на распростертых на скамьях для наказаний товарищей, чьи задницы уже превратились в кровавое месиво, окрасив темную ткань штанов багровыми пятнами.
Среди людей уездного управления он слылся едва ли не единственным честным человеком.
Прослужив в суде пять лет, три года назад он дослужился до старшего в отряде стражников.
За эти пять лет он не взял у простых людей ни единой монеты.
Все эти годы он пытался унимать подчиненных: где мог – пресекал, где получалось – отговаривал.
Но он не был неподкупным праведником без страха и упрека – всего лишь старший над стражей, не способный удержать каждого и совладать со всеми.
Чжан Сань с Ваном У продолжали есть чужое даром и зариться на чужое добро, а он не мог с этим справиться и потому просто делал вид, будто ничего не замечает.
Глядя на них, Чжао Ху выпрямился во весь рост, опустив руки по швам, и спина его распрямилась чуть сильнее прежнего.
Глухие удары палок о плоть раздавались один за другим.
Стоявший на коленях старик Сунь слушал этот мерный стук, и глаза его вдруг покраснели.
Он вспомнил все эти годы: как поднимался затемно, чтобы лепить вонтоны, как варил их миску за миской, подавал людям, а те, доев, вытирали рты и уходили, не обронив даже слова благодарности.
Он не смел жаловаться, не смел перечить, даже учетную вел украдкой, до смерти боясь, что, если обман вскроется, ему больше не позволят торговать на улице.
И вот сегодня кто-то наконец заступился за него.
Он припал к полу, прижавшись лбом к синим кирпичам, и плечи его затряслись в беззвучном рыдании.
Восседавший за столом Лю Дафу молча смотрел на старика, содрогающегося в слезах посреди залы.
─ Сунь Дашунь, –
наконец нарушил тишину он.
Старик поднял заплаканное лицо.
─ Возвращайся и торгуй спокойно. Если впредь кто-нибудь посмеет взять твои вонтоны даром, приходи с жалобой без раздумий.
Сунь Дашунь на мгновение замер, а затем трижды тяжело и гулко ударился лбом о каменный пол, пока кожа на лбу не покраснела.
─ Благодарю ваше благородие... Благодарю светлого судью-отца... –
Его подняли на ноги, и он, спотыкаясь, вышел из зала.
Яркие лучи солнца струились из распахнутых дверей, падая на его поседевшую голову, на мокрое от слез лицо.
Снаружи толпа ожидавших суда людей молча расступилась, давая ему дорогу.
Кто-то смотрел на него, кто-то украдкой утирал слезы, а кто-то одобряюще и с силой кивал.

Комментарии

Загрузка...