Проклятое утро понедельника.
— Паршивое утро, товарищи инспекторы.
Обоняние, проскользнувший на рабочее место впритык к началу смены, прорычал с таким видом, будто его тошнит от одной мысли о бодрствовании. Для вервольфа, существа ночного, нет пытки страшнее, чем подъём спозаранку. А уж в понедельник — и подавно.
— А-а-ам, Вкус. Как выходные прошли? Освоилась уже со службой?
На его зевок из угла встрепенулась Вкус с совершенно остекленевшими глазами. Она вскочила и затараторила:
— Хат! Вервольфы славятся тем, что употребляют сырое мясо и обожают упоминать луну! Особенно в полнолуние, когда весь род собирается на трапезу, а после взбирается на возвышенность и воет!
— Э-э... Вкус?
— Более того, обоняние у них развито до предела, они способны идти по едва уловимому запаху и...
Обоняние обернулся и уставился на меня — я же созерцал происходящее с глубоким удовлетворением.
— Господин Центральный Контроль. Она у вас чего, мухоморов наелась?
— Да нет, ничего особенного. Просто я провёл ей переподготовку за выходные.
— Чего?
Вервольф, которому густой мех наверняка никогда не давал познать холода, сейчас содрогнулся так, словно встал голышом под северный январский ветер.
— Ч-что она натворила, если её, после месяца-то службы, на переподготовку отправили?..
— Плеснула водой в огненных духов.
— Ну, заслужила.
Обоняние уяснил всё мгновенно.
Пора бы Вкус уже привести в чувство, а то она и работать в таком состоянии начнёт.
— Инспектор Вкус. Достаточно. Переподготовка завершена.
— Человеческая раса — самая многочисленная на континенте, отличается поразительной приспособляемостью и общительностью! А также высокой совместимостью для скрещивания, благодаря чему появилось множество полукровок с иными...
— Всё, хватит.
— «Инспектор Вкуса» — одно из званий инспекторов иммиграционной службы Южной границы, основанное на пяти чувствах, ответственное за вкусовое...
Дело плохо. Переусердствовал — сломалась.
— Сита, стой!
— Хя-а!
Лишь когда я окликнул её по имени, а не по званию, она наконец вздрогнула и очнулась. В помертвевших зрачках мелькнула искра.
— Г-господин Центральный Контроль? Уже пора сдавать экзамен? Мне ещё столько страниц дочитать...
— Переподготовка окончена. Можете остановиться.
— Правда?
— Да.
— И пересдавать не надо? И «Энциклопедию рас континента» можно больше не зубрить?
Вопрос сочился робкой надеждой и глубочайшим недоверием. Неудивительно: два дня я твердил ей «отпущу, как только дочитаешь» — раз по тридцать, наверное. Теперь на слово не верит.
Ладно, устроим короткий экзамен.
— Хм... Какая раса описана в третьем томе на двадцать четвёртой странице?
— Четверть-кракен. Особенности метисов человека и кракена!
— Зачёт. Возвращайтесь на место.
Услышав «зачёт», Вкус запрыгала на месте.
— Ура! Свобода! Да здравствует свобода! Сита свободна! Можно домой!
— Не свобода. Пора работать.
— А? Почему?
— Сегодня понедельник.
— У-у-у...
Свет в её глазах вновь погас.
Обоняние, глядя, как она, точно зомби, бредёт к своему столу, расхохотался.
— Поздравляю. Ты поставила рекорд скорости. Меня на переподготовку отправили только на первом году службы, а тебя — через месяц. Впечатляет.
И верно: Вкус теперь гордая обладательница титула «самого скороспелого слушателя курса исправления». Вот только смеяться тут особо нечему. Особенно тебе, вервольф.
— Инспектор Обоняния. А с вами я попрошу на пару слов в кабинет.
— Чего?
Чёрные волчьи глаза округлились точь-в-точь как у Вкус минутой ранее.
— П-почему? То есть зачем?
«Почему» — это ты дружку своему скажи, щенок.
— Вы полагали, я не замечу, что в пятницу вы сбежали пораньше, даже не доложившись? Да ещё на целый час? Вот об этом и побеседуем.
— ...А вы откуда знаете?
— В комнату для бесед. Немедленно.
Что, повеселился в выходные под полной луной с семьёй? А я вот даже не отдохнул.
Двое других инспекторов с превеликим удовольствием наблюдали, как Обоняние, понуро опустив хвост, тащится в «комнату правды».
— Не волк, а пёс. Дворняга.
— Расовое оскорбление, инспектор Слуха. Хотя, пожалуй, вы правы. Хо-хо.
Вас, голубушки, это тоже касается.
— Слух, Осязание. Следующие на очереди — вы.
— Чего-о?!
— Я, кажется, не раз и не два предупреждал: не пить в форменной одежде! А вы в пятницу вечером на рыночной площади обжимались с бутылками весьма увлечённо.
— Хик!
Обе женщины вздрогнули, сражённые в самое сердце.
— Особенно вы, Слух. Мало того что в обнимку с мужиками по кабакам шатались, так ещё и из горла лакали с превеликим удовольствием?
Пятьсот лет прожила, ушастая эльфийка, а ума не нажила.
И ты, Осязание: причёска у тебя из щупалец, но мозги-то небось не из них состоят? Чего же ты за ней попёрлась с таким восторгом?
Лица у обеих инспекторш сделались точь-в-точь как у Обоняния.
— ...А вы откуда?..
Ну а кто ещё, кроме вас, в иммиграционной форме щеголяет — эльфийка и девица с щупальцами? Слухи уже по всей округе ползут.
— Всем, кроме Вкус, — в комнату для бесед. Живо!
Проще отчитать всех троих скопом.
— Хи-хи... Хе-хе-хе... Переподготовка... Как весело...
Лишь Вкус, глядя на это зрелище, мрачно ухмылялась.
Эффект от переподготовки был ошеломляющим.
— Стоять! Проходите, не задерживайте!
— Это и это. Откуда? Что? Ваши слова расходятся с документами!
— Пять минут... нет, две. Говорите быстрее! Кто вы такой!
— Согласно пункту 28 статьи 2 Правил въезда, ввоз артефактов третьего класса разрешён только при наличии сертификата Государственной гильдии алхимиков!
Примерно через час я с огромным удовлетворением наблюдал, как четверо инспекторов с небывалой прытью досматривают грузы.
— Надо почаще так делать.
Глядите-ка: Обоняние уже разделался с целой купеческой гильдией. Слух, хоть и эльфийка, без малейшей медлительности понукает своего ассистента. То рвение, которое мы обычно видим только накануне инспекторских проверок, сегодня, в понедельник утром, проявилось во всей красе. Чудеса!
— Такими темпами мы рекорд по суточному потоку въезжающих обновим.
Работа кипит так споро, что ко мне даже мышь не проскочит. Осязание вообще пятерых одновременно обслуживает.
Я любовался подчинёнными, давно не виданными в такой форме, когда ассистент подошёл ко мне с магическим кристаллом в руках.
— Господин Центральный Контроль. Пора для регулярного доклада.
— Ах да, сегодня же понедельник.
Чуть не забыл. Каждый понедельник — день отчёта перед Министерством Иностранных Дел. О том, что происходит на границе, должны знать и во дворце — обязанность непреложная.
Интересно, что на этот раз скажет министр.
Я нарочно встал так, чтобы табличка с надписью «97 дней без происшествий» была хорошо видна.
— Как вам? Хорошо видно?
— Безупречно.
Девяносто семь дней. Сколько же я мучился, чтобы сохранить это число! Пусть министр тоже его оценит. Продержаться бы ещё три дня — и премия в кармане. Три месячных оклада разом. Упускать такое нельзя.
Инцидент в пятницу уладили, докладывать о нём незачем. Значит, и счётчик не собьётся. Главное — ничего не испортить.
— Включаю.
Ассистент направил ману в кристалл, из него брызнул свет, и перед нами возник измождённый мужчина, заваленный горами бумаг.
*Шурх-шурх, скрип-скрип.*
Из кристалла доносилось лишь безостановочное движение пера да шорох листов — министр с воспалёнными от усталости глазами просматривал документы с пугающей скоростью. Похоже, он опять пожертвовал выходными и работал ночь напролёт.
— Кхм! Доброе утро, господин министр.
Лишь после моего нарочитого покашливания он оторвал взгляд от бумаг.
— А, что такое. Почему это включилось?
— Рад видеть вас спустя неделю. Инспектор иммиграционной службы Натан Кель...
— Эй, секретарь! Как это выключить? Тут лицо Центрального Контроля с Южной границы вдруг вылезло, как-то неловко.
Не такую реакцию я ожидал. В кристалле было видно, как растерянный секретарь поспешно бросился к столу и попытался что-то нажать.
— Господин министр! Плановый доклад! Не отключайте!
— Плановый? Сегодня что, понедельник?
Секретарша со смущённой улыбкой поставила перед министром двадцать четвёртую по счёту чашку чая.
— А, проклятье. Врач запретил мне ночами не спать.
— Видимо, дел в последнее время много. Спасибо за ваши труды на благо государства.
— Какое там спасибо. Вся беда в том, что страна наша — главный перекрёсток континента.
Министр, похоже, сильно устал. Слова, за которые постороннего могли бы и выставить вон, слетали с его губ без малейшего стеснения.
— Тогда не буду отнимать много времени, доложу коротко. В минувшую пятницу...
— А, да. Я доклад видел. Давай, закругляйся.
— ...
Доклад завершён. Три секунды. Я ещё и рта не раскрыл.
— Э-э... Вы серьёзно?
— Про то, как Вкус едва не спалила вашу контору вместе с духами огня, и про то, как Осязание со Слухом надирались в компании мужчин, а потом угодили в стражу за нарушение общественного порядка, — я всё знаю.
Теперь уже я невольно скопировал выражение лица провинившихся подчинённых.
— ...А вы откуда?..
— Маркграф Рейес, владетель тех земель, где вы сидите, лично связался со мной. Спрашивал, что там у вас в управлении стряслось. Ну, я и выяснил.
Вот же ж. Говорил ведь: не давайте повода для нареканий. И надо же — дошло до самого маркграфа.
Министр смерил меня укоризненным взглядом, затем перевёл глаза на табличку за моей спиной.
— Ого, Центральный Контроль. «97 дней без происшествий»? До премии три дня оставалось? Впечатляет.
— Ах, да. Именно так. Благодаря усердным подчинённым и вам, господин министр, мы наслаждаемся мирными буднями.
— Да? Моя, значит, заслуга?
Глаза его вдруг сверкнули, и из кристалла донёсся зловещий смешок.
— Стирай.
Смертный приговор.
— Г-г-господин министр! Я ведь, то есть мы, всё уладили! Проблема решена, никаких последствий!
— Если бы последствий не было, до меня бы не дошло. Я и так по горло в делах, а тут ещё ты, на кого я всегда полагался... Хватит тянуть время.
— Но!..
— Что «но»? Это отказ выполнять приказ?
— Нет! То есть не совсем!
— Стирай. Либо — сам приедешь в столицу и будешь писать объяснительную.
От такой злодейской альтернативы меня передёрнуло. Потерять счётчик «без происшествий» — хуже некуда. Но ехать в столицу на четвёртом году службы ради объяснительной — ещё унизительнее. Мы, сотрудники МИДа, торчащие на задворках границы, и так слывём деревенщиной; если ещё и припрёмся во дворец исключительно ради выволочки — засмеют.
Выбора нет. Остаётся одно.
Глотая слёзы, я потянулся к табличке и взял тряпку.
— ...Просто стереть, и всё?
— Начисто. Чтобы ни следа.
Прощайте, с таким трудом накопленные дни. Рассыпались, как песок.
Я уже занёс руку, чтобы стереть старательно выведенное мелом число «97», но министр вдруг заговорил:
— Или давай сделаем одно дельце. Выполнишь как надо — про пятничный инцидент забудем.
Ответ сорвался мгновенно:
— Сделаю.
— Я ещё даже не сказал, что за дело.
— Неважно. Лишь бы сохранить девяносто семь дней.
— Помешался на премии?
— Для сына торговца это комплимент.
Продержаться всего три дня, а получить три месячных оклада премиальных — ради такого я на всё готов. Мы тут на отшибе пашем, пока столичные штаны просиживают, так хоть это урвать.
— Ладно.
Видя мои горящие решимостью глаза, министр отодвинул наконец бумаги, сплёл пальцы и опёрся на них подбородком.
— Примерно шесть дней назад в Махалланском королевстве на юге континента сформировалась паломническая группа Священной Церкви. Маршрут дальний — до самого севера.
Махаллан. Помню. Кажется, оттуда родом был тот фермер — последний посетитель в пятницу. Там, говорили, крепка вера в божеств.
— Давненько паломников не было. Последний раз, кажется, прошлым летом.
Паломники — гости редкие, но постоянные. Странствуют к святыням, реликвиям, повинуясь зову веры. В основном народ смирный, покладистый, предпочитают диалог и понимание, а не силу. Мы, инспекторы, таких любим. И группы у них обычно маленькие — проверка времени не отнимает. Словом, идеальные визитёры.
— Сколько их? Двадцать? Тридцать?
Максимальная партия, которую мы принимали, — около полусотни. Такой наплыв нам по силам.
— Крупная партия. Около семисот человек.
Я ослышался?
— ...Война, что ли, началась? Это беженцы какие-то?
— Точнее, по нашим спискам — семьсот двадцать шесть. И с учётом тех, кто присоединится по пути, выйдет около тысячи. Может, и больше.
В двадцать раз больше ожидаемого. От такого числа голова пошла кругом. Это же поток, какой бывает лишь под конец года или в большие праздники. Я и так едва справляюсь с двумя сотнями в день, а тут сразу тысяча? Даже если распределим нагрузку на всех, включая «Пять чувств», каждому достанется по двести пятьдесят сверху.
— Шутите вы сурово, господин министр. Мы с вами вроде не настолько близки.
— Показать список, который прислала разведка? У меня тут целая гора.
Он указал на кипу бумаг, которую без устали разбирал до моего появления. Так вот что это были за документы.
Я глубоко вздохнул. Думай о счётчике. О девяноста семи днях.
— Фух, фу-у... Х-хорошо. Справимся. Ночь не поспим — эка беда. Даже если две ночи переработок...
— Проблема не в этом, Центральный Контроль.
Министр ещё не всё сказал. С крайне серьёзным лицом он взял со стола какой-то лист.
— Эту женщину узнаёшь?
Кошмарное предложение обрастало новыми деталями.
Я перевёл взгляд на портрет: женщина с волосами небесного оттенка, сияющими золотыми глазами и медальоном с символом Церкви на шее. Поразительной красоты.
Я знаю, кто она.
— Святая Эржена... Ключевая фигура Священной Церкви.
— Верно. Хорошо знаешь.
Святая. Кому незнакомо это слово? Святая — глас божий. Избранница, представительница воли небес, почитаемая в Церкви как наиближайшая к божеству. Абсолютный авторитет, непререкаемый статус. Даже я, равнодушный к религии, прекрасно осведомлён об этой знаменитости.
Только зачем министр заговорил о ней сейчас?
Погодите.
Неужели.
— Господин министр.
— Угу.
— Да бросьте. Хватит шутить.
Шутка, затянувшаяся на второй и третий куплет, перестаёт быть смешной. Что это с министром сегодня?
Несмотря на мою отчаянную мольбу, он всё же выговорил роковую фразу:
— Святая присоединилась к паломникам.
Чёрт бы побрал.
Вопль разнёсся по залу совещаний.

Комментарии

Загрузка...