Су Синьюэ ошеломленно подняла голову и увидела, как внутри чайника сверкает золотая лошадь: её четыре копыта взметнулись в воздухе, грива и хвост развевались, словно она собиралась взмыть в небеса. Не удержавшись, Су Синьюэ воскликнула:
— Кувшин с танцующей лошадью, держащей в зубах кубок!
Жун Юй всё еще сдержанно и легко улыбалась:
— Девушка Су уже видела подобное?
Она говорила очень непринужденно, но её опущенные ресницы неотрывно изучали Су Синьюэ, а в мыслях крутилась одна и та же навязчивая дума: стоит ли мне сыграть в эту игру? Как только в ней проснулся азарт, ладони покрылись испариной, и она принялась мысленно молить: о духи предков на небесах, помогите мне!
Кувшин с танцующей лошадью, держащей в зубах кубок, представлял собой всего лишь изделие особой формы. Хоть на рынках такое встретишь нечасто, среди утвари императорской семьи оно не считалось редкостью. Обычно подобные кувшины выковывали из серебра, а танцующую лошадь чеканили прямо на стенке сосуда. Однако тот кувшин, что стоял рядом с Жун Юй, был изготовлен из чистейшего хрусталя, а фигурка танцующей лошади из золота возвышалась в самом центре сосуда, гордо озирая всё вокруг, и отличалась поистине дивной статью. И всё же самым необычным в этом кувшине была вовсе не форма, а золотая лошадь внутри, обладающая способностью распознавать яд: стоило в чай попасть отраве, как конь в сосуде полностью окрашивался в алый цвет.
В своё время этот кувшин подарили высокопоставленные гости из Леса Морозных Раздумий. Су Синьюэ тогда сочла его за самую обычную вещь и ни капли не придала этому значения. Позже Линьлан нанесла ей визит, увидела кувшин и страшно изумилась, заявив:
— Вообще-то это вещь из моего дома.
Обрести этот диковинный кувшин с танцующей лошадью мог кто угодно, но вот о его способности распознавать яд знали только сородичи из Клана Тан.
Су Синьюэ поднялась с места, села за стол и глухим голосом ответила:
— Двадцать года назад мне довелось увидеть его лишь однажды, и я никак не ожидала, что за всю свою жизнь получу второй такой шанс.
Жун Юй мягко произнесла:
— Тогда посмотри мне в глаза и скажи: я и она... похожи?
Су Синьюэ долго вглядывалась в её лицо и наконец ответила:
— Государыня прекрасно всё понимает в душе, к чему задавать этот лишний вопрос?
Жун Юй усмехнулась:
— Ты умеешь красиво говорить, девушка Су. Тогда поведай мне, отчего же на самом деле погибла княгиня Пинлю?
Услышав это, Су Синьюэ внезапно побледнела, а затем горько улыбнулась:
— Какое высокое положение занимала княгиня Пинлю, и сколь ничтожно моё происхождение — как я могла об этом знать?
Жун Юй легко рассмеялась:
— Тогда не будет ли девушка Су столь любезна и не скажет ли мне, чья же щедрая рука выкупила тебя из рабства?
Лицо Су Синьюэ всё ещё оставалось бледным, но она неожиданно успокоилась. Сделав небольшой глоток чая, она медленно проговорила:
— Государыня и впрямь носит фамилию Жун?
Этот вопрос сорвался с губ Жун Юй непроизвольно, без долгих раздумий, но реакция Су Синьюэ оказалась вовсе не рядовой. Она подумала про себя: неужели её выкупил вовсе не Первый министр Цинь? Одолеваемая сомнениями, вслух она ответила лишь с безразличным видом:
— Разумеется, я происхожу из рода Жун из Ючжоу.
Су Синьюэ молвила:
— Раз так... прошу государыню принять эту вещь.
Она достала из рукава нечто легкое, как дымка, и тонкое, как крылышко цикады — это оказался свиток из шелка. Жун Юй приняла его обеими руками, развернула, но не обнаружила там ни единого слова, отчего её охвело глубокое недоумение.
Тогда Су Синьюэ неторопливо пояснила:
— Легенды гласят, что в Восточном море обитают русалки-шаю, искусные в ткачестве. Акулий шелк в несколько раз легче и тоньше обычной шелковой ткани, а тушь при соприкосновении с ним мгновенно растворяется. Именно поэтому никто и никогда не использовал акулий шелк для записей или посланий. Но Линьлан говаривала мне: акулий шелк не принимает тушь, зато впитывает кровь. Сведения, записанные на нем кровью, могут прочесть лишь кровные родственники. Если государыня действительно принадлежит к роду Жун из Ючжоу, почему бы вам сначала не погасить светильник? Акулий шелк обладает свойством светиться в темноте, и я верю, что ваше желание исполнится.
Стиснув акулий шелк в руке, Жун Юй молча опустила голову и лишь спустя долгое время произнесла:
— Благодарю тебя, девушка.
В её душе внезапно зародился первобытный страх: если она не станет читать этот свиток, то до конца своих дней так и не узнает правды, а все её усилия сведутся лишь к борьбе за выживание — лишь бы её не отправили во Дворец Гуаньцзюй. Но что, если после прочтения этого свитка она осознает, что у неё по-прежнему нет выхода и она не в силах изменить свою судьбу ни на йоту? Станет ли ей от этого ещё тоскливее и безнадежнее, чем сейчас?
Она глубоко вздохнула: хотя чтение или отказ от него могли привести к одному и тому же исходу, она всё равно жаждала узнать правду. Она не хотела прожить всю жизнь в неведении, уподобляясь Наложнице Юй, которая, растеряв свою красоту и талант, умерла с открытыми от обиды глазами в Беседке Безмятежности.
Жун Юй потушила светильник и, как учила Су Синьюэ, оцарапала палец, уронив каплю крови на шелк. Акулий шелк внезапно ярко засиял. Свет исходил мягкий и чистый — пусть он и не шел ни в какое сравнение с ослепительным блеском ночной жемчужины, его вполне хватало, чтобы разглядеть всё вокруг. На шелке начали медленно проступать мелкие, размером с мушиную головку иероглифы цвета багрянца — казалось, они и впрямь были написаны свежей кровью.
Сосредоточив взгляд, она прочла следующие строки:
Каждый, кто узрит это послание, должно быть, является сородичем из нашего Клана Тан. Двадцать лет назад Клан Тан был полностью уничтожен, в живых остались лишь считанные единицы. Пожалуй, лишь ветвь из Ючжоу избежала гибели — они были изгнаны за нарушение законов клана. Представители ючжоуской ветви Клана Тан из поколения в поколение брали в качестве фамилии первый иероглиф своего поколения. Если мои расчеты верны, тот, кто читает эти строки, носит фамилию Жун. В былые времена глава клана изрек: пока Клан Тан не возродится, никому навеки не дозволено вновь носить фамилию Тан и покидать Ючжоу. Теперь же Клан Тан стерт с лица земли, и я, именем тридцать седьмого главы Клана Тан, дарую ючжоуской ветви Клана Тан разрешение вернуть родовую фамилию и покинуть родные земли.
Дочитав до этого места, Жун Юй почувствовала жжение в глазах, и из них брызнули слезы. В пору потрясений в семье она была уже не так мала. В её памяти сохранилось тяжелое бремя нищеты: мать то и дело вспоминала о богатствах Цзяннаня, а отец неизменно повторял:
— Семейные завещания запрещают нам покидать Ючжоу, так что выбрось это из головы.
Однажды, когда родители в очередной раз заспорили, мать в сердцах выпалила:
— Твоя семья давным-давно уже не носит фамилию Тан, к чему цепляться за эту дурацкую традицию!
Она навсегда запомнила эти слова. Позже она спросила у матери, почему отец носит фамилию Жуань, а она сама — фамилию Жун. На это мать ответила:
— Когда ты подрастешь, я расскажу тебе обо всём в подробностях.
Но она не успела вырасти, как матери не стало. Стоило ей вспомнить, что вся жизнь её матери прошла на этой бесплодной земле и та так и не смогла оттуда уехать, как сердце её сжималось от особой боли.
Уняв дрожь, Жун Юй продолжила чтение:
Гибель Клана Тан началась с моего отца. Моего отца звали Чу, он происходил из императорского рода государства Чэнь. В цзянху ходили слухи, что во времена падения государства Чэнь некий полководец по фамилии Дугу спрятал сокровища глубоко под землей и велел охранять их из поколения в поколение, а карта, отпирающая тайник, хранилась у потомков императорского дома. Отец мой отличался отрешенным нравом: он стремился наслаждаться горами и реками, а не восстанавливать павшую династию. Странствуя по цзянху, он встретил мою мать из Клана Тан. К тому моменту слухи о сокровищах уже гремели на весь цзянху, и Клан Тан, опасаясь беды, которую приносит обладание сокровищем, воспротивился браку моих родителей. Мать обладала суровым и непреклонным нравом, а потому сбежала с отцом.
Эта весть разнеслась по всему цзянху, и все вокруг заговорили, будто отец преподнес Клару Тан карту сокровищ в качестве свадебного выкупа, сделав их всеобщей мишенью. Клан Тан и без того нажил немало врагов в цзянху, а тут еще недоброжелатели внезапно перешли к нападению. В одну ночь Клан Тан был стерт с лица земли: повсюду виднелись лишь руины да неубранные груды костей.
В ту пору мои родители находились далеко от Центральных Равнин. Получив страшную весть, мать рыдала безутешно, пока её слёзы не иссякли и вместо них не полилась кровь. Она во что бы то ни стало решила вернуться в Шучуань, чтобы почтить память погибших. Отец не смог её отговорить, и они вдвоем отправились в путь, но по дороге попали в засаду. Отец сражался до последнего дыхания и погиб, а мать была кем-то спасена.
Испытывая тяжелое чувство вины перед Кланом Тан, мать поклялась отомстить. Все тяготы тех лет мне невыносимо даже вспоминать.
Ныне кровная месть свершилась, главный злодей поплатился жизнью, а мать упокоилась рядом с отцом глубоко под землей. Тот из сородичей Клана Тан, кто в будущем узрит это послание, волен вписать наши имена в родовую книгу Клана Тан, но поскольку все дела уже завершены, возвращаться к прошлому не нужно.
Написано собственной рукой Жуань Линьлан.
На этом текст на шелке обрывался. Кровь засохла, и строки одна за другой истаяли, пока свиток вновь не обрел свой прежний пепельно-серый оттенок, полностью утратив всякий блеск.
Оказывается, Линьлан носила фамилию Жуань, приняв в качестве наказания первый иероглиф поколения, точно так же, как и её собственный отец — в конце концов, гибель Клана Тан стала расплатой за грехи её родителей. Только вот всё, что последовало за этим: неугасимая жажда мести Синь Юя и дотошные поиски истины Лю Ло — было уже совершенно не в её силах предсказать.
В сердце Жун Юй по-прежнему роилось бесчисленное множество вопросов: кто был её врагом, каким образом мать выследила злоумышленников и отомстила им, почему она сама стала смертницей на службе у Вана Нин, и раз уж Клан Тан погиб, то кем же приходился тот самый так называемый старший соученик, и наконец, кому в конце концов достались сокровища её отцовского рода? Ей смутно казалось, что в этой цепи не хватает самого главного звена, но в суматохе мыслей собрать всё воедино никак не удавалось.
Она уже собиралась открыть рот и расспросить Су Синьюэ, как вдруг из-за двери донесся голос Чжи Ци:
— Государыня, Его Величество пожаловал.
Жун Юй свернула акулий шелк, спрятала его в рукав, без малейшей суеты зажгла светильник и тихо сказала:
— Прости за неудобства, девушка Су.
Синь Юй широким шагом вошел в покои, а Жун Юй вместе с Су Синьюэ отвесили ему поклон. С улыбкой поддержав Жун Юй, император бросил взгляд на лицо Су Синьюэ — его тело внезапно напряглось, а улыбка мгновенно исчезла.
Жун Юй пояснила:
— Девушка Сяоюэ искусна в музыкальном искусстве, и я оставила её во дворце, чтобы она преподала мне пару уроков.
Пристально вглядываясь в неё с минуту, Синь Юй холодно усмехнулся:
— Так это девушка Су!
От этих слов сердце Жун Юй резко ухнуло вниз. Не дав ей произнести ни звука, Синь Юй тут же отдал приказ Чжи Ци:
— Проводи девушку Су вниз и как следует устрой её.
Чжи Ци откликнулась, протянула руку к Су Синьюэ и произнесла:
— Девушка Су, прошу за мной.
Су Синьюэ странным взглядом посмотрела на Синь Юя и молча удалилась.
В комнате остались только Синь Юй и Жун Юй, отчего пространство вокруг показалось еще более пустым. Заметив дурное расположение духа на лице императора, Жун Юй сама сходила за кашей и мягко произнесла:
— Вы сегодня так устали?
Не отвечая, Синь Юй взял черные деревянные палочки для еды, сделав пару глолков, вдруг оттолкнул лакированную корочку с едой и резко поднялся на ноги. Раздался глухой стук — миски и тарелки внутри коробочки разлетелись вдребезги. Жун Юй от исхода ужаса потеряла дар речи и, шлепнувшись на колени прямо там, где стояла, пролепетала:
— Ваше Величество!
Синь Юй проигнорировал её и молча уселся на прежнее место. Прошло около четверти часа, прежде чем он снова вскочил на ноги, быстрым шагом пересек комнату, распахнул окно — оттуда пахнуло прохладным ветерком и густым ароматом лотоса, от которого даже стоявшей на коленях Жун Юй стало легче на душе. Тут Синь Юй бросил:
— Вставай и налей мне еще миску каши.
От долгого стояния на коленях ноги Жун Юй онемели, и, поднимаясь, она пошатнулась, но вовремя уперлась рукой в стену и, кое-как выровняв дыхание, медленно направилась за кашей.
Аромат каши был очень насыщенным. Потрясения в душе Синь Юя улетучились, и у него проснулся зверский аппетит — не прошло и много времени, как полная миска опустела до дна.
Он молчал, и Жун Юй не смела раскрыть рта, лишь мысленно прокручивая в голове только что разыгравшуюся сцену. Она думала: император явно был знаком с Су Синьюэ, и Су Синьюэ наверняка напомнила ему о чем-то, раз он устроил столь бурную сцену. А еще вспомнилось, что Синь Юй от природы отличался мрачным нравом и редко выказывал свои радости или гневы на людях, а уж чтобы так буйствовать перед ней самой — подобное случалось впервые. Означало ли это, что он постепенно начинает считать её самым близким человеком? Жун Юй то сладко, то горько сжималось сердце, словно её бросало из зноя в стужу.
Посидев молча какое-то время, Синь Юй внезапно спросил:
— Жун-эр, я испугал тебя тогда?
Жун Юй ответила:
— Если у Вашего Величества тяжела на душе, то для Жун-эр величайшая честь — разделить с вами хотя бы малую толику этого бремени.
Император, казалось, вовсе не услышал её ответа. Уйдя в себя, он долго смотрел в одну точку, а затем пробормотал:
— Спустя двадцать лет я никак не ожидал вновь увидеть старую знакомую.
На его лице промелькнуло безумное выражение, и он забормотал:
— Линьлан, Линьлан, неужели ты всё ещё не хочешь меня отпустить?
Внезапное осознание того, что старый знакомый всё еще жив, а Линьлан уже целых двадцать лет покоится в сырой земле, разделив их границей жизни и смерти, повергло его в шок. Он внезапно понял, как бессмысленно и мучительно провел эти два десятка лет, и почему его судьба стольких женщин, до боли похожих на Линьлан, так и не смогла принести ему освобождения. Душу его пронзила острая, невыносимая боль, сердце замерло от отчаяния, и тут же в его пальцах блеснуло лезвие — он собрался вонзить его себе прямо в грудь!
Всё произошло мгновенно. Увидев это, Жун Юй чуть не лишилась чувств от ужаса, бросилась вперед и во весь голос закричала:
— Ваше Величество!
Услышав её крик, Синь Юй вздрогнул, клинок немного отклонился в сторону, и из раны тут же хлынула кровь. Жун Юй почувствовала удушливый запах крови, в глазах у неё заплясали искры, и она зарыдала:
— Ваше Величество!
Ноги её вмиг стали ватными, а сердце сжалось от предельного страха. Протянув руку, Синь Юй прижал её к себе и сказал:
— Не бойся, я... в порядке.
Лишь тогда Жун Юй немного пришла в себя. Рана оказалась не смертельной, но кровь текла ручьем.
Собрав последние силы, Жун Юй совладала с собой и произнесла:
— Позвать лекаря!
Лишь произнеся эти слова, она заметила, как сильно у неё дрожат руки. Синь Юй покачал головой:
— Не бойся. Послушай меня, вели кому-нибудь пойти за кровоостанавливающим порошком и сказать... что ты случайно порезала руку. Никого постороннего впускать сюда не нужно.
Нем подумав, Жун Юй взяла шелковый платок, кое-как перевязала рану Синьюю, уложила его полулежать на кровать, захватила целебный порошок, дала Чжишу четкие указания, после чего стремглав бросилась обратно. Заметив, что выражение лица Синь Юя стало безмятежным, а кровотечение остановилось, она немного успокоилась. Но тут её взгляд снова упал на шелковый платок, которым была перевязана рана, и её лицо слегка побледнело: в панике она по ошибке обернула рану Синьюя шелковым свитком Линьлан. К счастью, акулий шелк откликался только на кровь сородичей, а потому никаких скрытых букв на нем не проявилось.
Прислонившись к изголовью кровати и заметив её крайнюю встревоженность, Синь Юй с легкой улыбкой произнес:
— Подойди ко мне, Жун-эр.
Жун Юй присела рядом с ним. Синь Юй продолжил:
— Только что... я словно помрачился рассудком, но теперь всё прошло, Жун-эр, тебе не о чем беспокоиться.
На каждое его слово Жун Юй отвечала кивком, втайне содрогаясь от ужаса: если бы с ним и впрямь что-то случилось, ей самой негде было бы даже кости похоронить.
Синь Юй заговорил вновь:
— С девушкой Сяоюэ, которую ты оставила сегодня у себя, я знаком. В те дни я тоже вел себя безрассудно — хаживал с компанией молодых повес слушать музыку в Лес Морозных Раздумий... Ты слышала о Лесе Морозных Раздумий? Двадцать лет назад это был самый знаменитый бордель столицы. Девушка Сяоюэ в ту пору звалась Су Синьюэ и была главной красавицей Леса Морозных Раздумий. Говорят, происхождение у Су Синьюэ было неплохим, но потом семья обеднела, и из-за болезни матери она сама продала себя в Лес Морозных Раздумий. Обладая выдающимися природными данными и пройдя отличную выучку, она быстро снискала себе славу.
Однако настоящая известность пришла к ней лишь благодаря поддержке Младшего канцлера Цинь Ни.
Все знают о ветреном нраве ученых мужей, и у Цинь Ни тоже была эта слабость. По столице ходили слухи: если не можешь найти Младшего канцлера в особняке, смело отправляйся в Лес Морозных Раздумий.
В тот день Су Синьюэ как раз вернулась с пиршества и, слегка захмелев, полулежала на постели. Услышав от слуг, что пришел гость, и понимая, что в столь поздне время хозяйка борделя пускает на порог лишь незаурядных людей, она через силу поднялась. Однако хмель еще не выветрился, и от небывалой слабости в теле она могла отвечать лишь невпопад. Гость сжалился над ее утомленным после хмеля видом и не стал задерживаться — не прошло и получаса, как он удалился.
Спустя несколько дней по столице разошлись новые стихи Младшего канцлера. В них были такие изящные строки: Лицо зарделось легкой весной, в уголках глаз затаился влажный блеск, ароматный стан и нефритовая кожа, а облик и манеры дарованы самой природой. Она лениво не проронила ни слова, оставив меня очарованным и полным жалости. Сжалившись над её усталостью, я тотчас откланялся и вернулся домой. Жители столицы бросились гадать, кем же была таинственная незнакомка из стихотворения, и повсюду поползли слухи, будто красота этой девушки затмевает небесных небожителей.
После этого Цинь Ни зачастил в Лес Морозных Раздумий, слагая стихи в паре с Су Синьюэ под аккомпанемент вина и превознося её пение до небес, благодаря чему Су Синьюэ прогремела на всю столицу.
Ну как тебе эта история о талантливом юноше и красавице, Жун-эр?
Синь Юй крайне редко произносил столько слов за раз, и Жун Юй прекрасно понимала, что причиной тому стало его бурное эмоциональное состояние — опомнившись впоследствии, он наверняка горько пожалеет о своей несдержанности. Поэтому, тщательно взвесив каждое слово, она ответила:
— Все только и говорят, что молодые господа из пяти уездов оспаривают право одарить танцовщицу шелком, а число исполненных песен не сосчитать. То, что девушка Су смогла войти в особняк Цинь, можно назвать её счастливой судьбой.
Синь Юй молвил:
— Ты права. С уходом дней увядает и красота, а купцы ценят лишь выгоду и легко расстаются с возлюбленными. О таком исходе, как у Су Синьюэ, мечтает бесчисленное множество падших женщин.
Прикрыв глаза, он немного перевел дух и продолжил:
— Когда Цинь Ни и Су Синьюэ пылали взаимной страстью, его внезапно отправили по служебным делам в другую провинцию. Су Синьюэ на одной лишь лодке провожала его, преодолев сорок-пятьдесят ли пути, и повернула обратно в столицу лишь после долгих уговоров Цинь Ни. Вернувшись, она наотрез отказывалась принимать гостей, а когда содержательница борделя стала давить на нее, попыталась покончить с собой — эта история надолго стала главным украшением столичных сплетен.
— А что было потом? — не удержавшись, спросила Жун Юй.
Синь Юй открыл глаза, улыбнулся ей и ответил:
— А потом Цинь Ни вернулся в столицу, и дома ему сосватали невесту — старшую дочь из семьи Се. И хотя Су Синьюэ хранила чистоту сердца, словно луна, поделать она ничего не могла. К счастью, некто проявил благородство, выкупил её из рабства и преподнес старшей дочере семьи Се в качестве преданной служанки, с которой та и вошла в дом Цинь.
Помолчав немного, он вдруг спросил:
— Почему же ты не спрашиваешь, кто проявил такую благородную щедрость?
Жун Юй чуть повела бровями и ответила:
— Наверняка это был кто-то вроде Цзин Кэ или Не Чжэна. Разве смеет Жун-эр, самая обыкновенная женщина, задавать дерзкие вопросы о подобном?
Синь Юй громко рассмеялся, потревожив рану, и от боли снова яростно сморщился. Затем он произнес:
— На этот раз ты ошиблась. Тот, кто проявил благородство в духе Цзин Кэ и Не Чжэна, оказался женщиной, и ты наверняка о ней слышала — это была княгиня Пинлю.
Сказав это, он снова разразился несколькими раскатами смеха, но Жун Юй слышала в этом смехе лишь беспредельную скорбь, пустоту и одиночество.
Взгляд Жун Юй заскользил по сторонам и остановился на акульем шелке, перевязывавшем рану Синьюя. Сердце её громко стукнуло, и она тихо проговорила про себя: теперь я знаю, куда делись те несметные, способные соперничать с целым государством сокровища.

Комментарии

Загрузка...