На следующий день небо затянуло тучами.
Такая прохладная погода в разгар лета выпадала нечасто. Время от времени поднимался ветер, и лотосы по всему озеру покачивались, источая изящное и грациозное очарование. Жун Юй сидела в беседе Без Забот, где одним движением руки могла коснуться нежных лепестков, и на душе у неё было так же легко и безмятежно, как у этих цветов на воде.
Чжи Ци принесла официальное прошение, доложив, что с визитом пожаловали знатные дамы. Развернув документ, Жун Юй внимательно вчиталась: во дворец прибыла княгиня Цинь, сопровождаемая несколькими придворными дамами высших рангов, среди которых была и госпожа Цинь.
По заведенному порядку жены князей и знатные дамы являлись с визитами к императрице. Однако после кончины императрицы Сяохуэй, урожденной Лю, Синь Юй не стал возводить на этот пост новую владычицу. Вдовствующая императрица же искренне предавалась посту и молитвам, не вынося посторонних, поэтому все дела внутреннего двора были возложены на Наложницу Ци — старшую по рангу среди всех обитательниц гарема. Наложница Ци отличалась мягким и добрым нравом, и сегодняшний визит проходил под её началом. Опасаясь за беременность Жун Юй и понимая, что той трудно передвигаться, она вместе с княгиней Цинь заглянула к ней сама.
Понимая, что отказаться нельзя, Жун Юй велела Чжи Ци как следует принять гостей, сама же ушла в покои переодеться в парадное платье. Войдя в комнату, она первой принесла извинения за нерасторопность, а дамы, разумеется, обменялись вежливыми дежурными фразами, после чего расселись согласно старшинству.
Княгиня Цинь уже навещала столицу три года назад. В те времена еще была жива императрица, и хотя сама Жун Юй с ней не встречалась, ей доводилось слышать об этом в пересувах прислуги. Княгиня носила фамилию Шэнь и происходила из семьи богатейших купцов. И пусть её происхождение не отличалось особой знатностью, за ее плечами стояли несметные сокровища, а сама она славилась редкой красотой и добродетелью, так что от желающих посвататься отбоя не было — пороги их дома буквально обивали женихи. Поговаривали, что княгиня отличалась чрезвычайной разборчивостью, из-за чего вышла замуж позже обычных девушек, но в итоге всё же заполучила завидного мужа. По дворцу даже ходили упорные слухи, что у императора нет наследников, а среди членов императорской фамилии наибольшим влиянием пользуется Князь Цинь, и не ровен час, когда по истечении веков трон в Зале Цяньань достанется именно ему.
Вспомнив эти слухи и окинув взглядом собравшихся, Жун Юй мысленно оценила гостей. Княгине Цинь было около тридцати лет, черты ее лица отличались благородной красотой и особой, пышной прелестью. На ней было платье цвета озерной глади, оттенок которого уходил в лиловый — наряд выглядел величественно, но без излишеств. Одежда и макияж были продуманы до мелочей: не кричащие, но безупречно выделяющиеся. В этот момент она как раз воодушевленно рассказывала о диковинных пейзажах земли Чу, где горы и равнины сливаются в один уровень, а вершины круглый год окутаны густыми туманами. Стоит лишь войти в долину, как открываются удивительные воды и причудливые скалы с отвесными стенами высотой в тысячу саженей. У подножия одной из гор стояла каменная стела — реликвия времен династии Хань. Князь Цинь приказал придворному живописцу запечатлеть эти виды. Художник провел в тех краях больше полугода и преподнес в дар десять свитков с рисунками, и каждый из них был уникален. На вопрос о причине такого разнообразия он ответил: если смотреть прямо — перед тобой грязь, а если сбоку — горные пики.
Наложница Ци улыбнулась:
— У княгини прекрасный вкус.
Кто-то из сидевших рядом женщин едва заметно шевельнулся, и Наложница Ци тут же добавила:
— Все говорят, что госпожа Цинь обладает обширными познаниями. Уж не вам ли знакомо это место?
Услышав имя госпожи Цинь, Жун Юй насторожилась и бросила взгляд в ее сторону. Перед ней сидела женщина в парчовом наряде, державшаяся с такой же прямой осанкой, как и остальные. В ее одежде и убранстве не было заметно никакого превосходства над другими дамами, но в выражении глаз и мягких движениях угадывалось особая, присущая лишь ей уверенность. Рядом с госпожей Цинь стояла девушка на выданье. Хотя юность была позади, внешность ее поражала редкой красотой: одетая в самое простое платье и вовсе без косметики, она нисколько не теряла от этого своего очарования. Встретившись с ней взглядом, Жун Юй почувствовала легкий трепет в сердце.
Тут госпожа Цинь заговорила:
— В детстве я любила читать жизнеописания необычных людей. В одной из древних книг упоминалось, что в начале династии Хань Чжан Лян следовал за бессмертным Чи Сунцзы и уединился в пещерах горы Цинъя, которая то появлялась, то исчезала. Описание тамошнего рельефа и природы в точности совпадению с тем, что описала княгиня.
Едва она умолкла, стоявшая рядом с ней девушка в простом платье обеими руками поднесла чашку чаю и произнесла:
— Госпожа, выпейте чаю.
Это были первые слова, произнесенные девушкой за весь вечер. Всего четыре слога, но как же округло и мелодично они прозвучали! Голос ее был подобен перекатыванию жемчуга в чаше, отчего у всех присутствующих сладко защемило в груди, и каждая подумала: неужели в этом мире бывает такой голос!
Госпожа Цинь приняла чашку, слегка смочила губы и с улыбкой произнесла:
— Представления из книг всегда поверхностны, а вот возможность воочию увидеть всё это, как княгиня, поистине вызывает зависть.
Лицо княгини Цинь немного посветлело, и она продолжила рассказывать об обычаях земли Чу. Поскольку этот край лежал вдалеке от центра и славился почитанием колдовства и шаманизма, его нравы сильно отличались от срединных земель. Все слушали с величайшим интересом, особенно госпожа Цинь, которая то и дело сокрушалась, что ей не посчастливилось увидеть это воочию. Жун Юй про себя подумала: если бы Господина Цинь перевели служить в эти земли, ты бы взвыла от горя.
За разговорами и шутками день клонился к закату, и в Обители Изумрудного Озера подали вечерний ужин. Председательствовала по-прежнему Наложница Ци, а Жун Юй составляла ей компанию. После трапезы гостей жло вступление танцовщиц. Танец назывался Зеленый пояс. Жун Юй отличалась нравом спокойным и отрешенным, поэтому в Обители Изумрудного Озера танцовщиц не держали — артисток вызвали из Управления Юньшао. Их лично выучила Наложница Ци, и Жун Юй была наслышана об этом танце, но видела его впервые.
Сначала на помост вышли музыканты: один держал барабан, другой — деревянные кастаньеты, оба были одеты в черное. В самом начале удары барабана обрушились стремительно, словно ливень, но постепенно стали затихать. В затишье каждый удар отдавался прямо в сердце, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди в такт этому ритму. В этот момент раздался звонкий удар кастаньет, словно вырывающийся из барабанной дроби, но тут же зачарованный новым звуком. К счастью, ритм кастаньет был еще медленнее барабанного: на три-четыре удара барабана кастаньеты отзывались лишь раз — то легко, то тяжело, попадая как раз в самую точку томления, рождая смесь восторга и безумия. И когда казалось, что из этого плена уже не вырваться, на помост легко выпорхнула танцовщица в длинных рукавах.
На ней было темно-синее одеяние — настолько глубокого оттенка, что оно напоминало вечернее небо, полное сумрака и бесконечной дали. Рукава и подол платья казались живыми во время танца. Сначала она стояла спиной к зрителям: точеные плечи, гибкий стан, легкая, как кружащийся в вихре снег, и манящая, как танец огня в серебряных песках. Из-за крайне медленного темпа весь танец казался невероятно изящным и утонченным. Танцовщица медленно повернула лицо из-за правого плеча: сияющая белизной кожа, плавные линии, но лицо было скрыто полумаской, так что рассмотреть его целиком не удавалось.
Барабанная дробь становилась всё быстрее, кастаньеты подхватывали ритм. Казалось, плечи, стан и подол платья танцовщицы обрели собственную жизнь: взлетая, вращаясь, сияя красками весеннего рассвета, порхая, словно играющий дракон. Ее длинные рукава то опускались, то взмывали вверх, напоминая то рассекающий волны синий лотос, то безумный танец снежной бури. Они взлетали так высоко, будто танцовщица собралась взмыть в небеса — и в этот самый миг барабаны умолкли разом. Кастаньеты выдали долгий затихающий финальный аккорд. Танцовщица медленно повернулась, и каждое ее движение словно требовало колоссальных усилий, при этом исполненное такой трогательной застенчивости, что сердце сжималось от жалости. Когда смолкли кастаньеты, она как раз оказалась лицом к зрителям, и ее открытое лицо сияло свежестью лотоса, поражая чистой красотой.
Все присутствующие были настолько потрясены великолепием этого танца, что не могли вымолвить ни слова. Они просто смотрели на танцовщицу, застывшую посреди площадки с мягкой улыбкой на устах.
— Ну как? — первой нарушила молчание госпожа Цинь.
Наложница Ци с легкой улыбкой произнесла:
— Младшая сестра Наложница Цзинь приложила немало труда.
Наложница Цзинь лишь улыбнулась в ответ, а княгиня Цинь восхищенно воскликнула:
— Древние говорили: на пышном пиру в конце осени взмахи рукавов разгоняют облака и дождь. Не думала, что такое бывает наяву!
Остальные знатные дамы тоже наперебой стали выражать восторг, превознося и красоту танца, и мастерство постановки. Жун Юй скосила глаза: стоявшая за спиной госпожи Цинь девушка в простом платье сохраняла абсолютно невозмутимое выражение лица, словно только что увиденное зрелище не тронуло ее ни на йоту. Переменившись в лице, Жун Юй с улыбкой спросила:
— А что думает госпожа Цинь?
Все взгляды тут же устремились на госпожу Цинь. Та слегка растерялась и ответила:
— Мелодия прекрасна, и танец великолепен... Похоже, эта танцовщица раньше изучала танец точжи?
Наложница Ци улыбнулась:
— Ма Сяо действительно сначала училась точжи, а уже потом — зеленому поясу. У госпожи Цинь поистине проницательный взгляд.
Затем она обратилась к танцовщице:
— Почему не подойдешь и не попросишь наставлений у госпожи Цинь?
Та поспешно отговорилась:
— Я просто гадала наугад, государыня, не позорьте меня перед людьми.
Однако танцовщица действительно подошла ближе и опустилась на колени, выражая благодарность. Когда она подняла голову, ее личико с легким румянцем все еще дышало детской наивностью.
Затем Наложница Цзинь махнула рукой, отпуская артистов, и дамы снова принялись бесцельно болтать и пить чай. К тому времени, как луна поднялась в самый зенит, гости стали расходиться. Провожая гостей, Чжи Ци на ходу тихо шепнула госпоже Цинь:
— Моя госпожа слышала, что у вас в услужении есть служанка, отменно разбирающаяся в музыкальных ритмах. Не одолжите ли ее на несколько дней? Будьте добры, уважьте нашу хозяйку.
Услышав это, госпожа Цинь испугалась:
— Нельзя... — вырвалось у нее, но, сообразив, что ведет себя неблагоразумно, она поспешно исправилась: — У Сяоюэ дурной нрав, она не обучена манерам, боюсь, потревожит государыню...
Чжи Ци улыбнулась:
— Ничего страшного. У моей госпожи нрав мягкий и снисходительный, она не станет принимать близко к сердцу пустяки. Не беспокойтесь, госпожа, пройдут три-пять дней, и мы вернем вам вашу Сяоюэ в целости и сохранности.
Госпожа Цинь уже собиралась продолжить, как стоявшая рядом девушка в простом платье тихо произнесла:
— Не беспокойтесь, госпожа.
Посмотрев на нее долгим взглядом, госпожа Цинь вздохнула:
— Что ж... Умерь свой нрав и смотри не прогневай государыню. Если ненароком обидишь ее, проси о пощаде девушку Чжи Ци... Я же со своей стороны заранее благодарю семью Цинь за услугу.
С этими словами она низко поклонилась, и девушка последовала примеру госпожи Цинь. Чжи Ци не успела ее остановить и была вынуждена принять этот поклон, мысленно восхитившись: какая же все-таки грозная женщина эта госпожа Цинь.
Госпожа Цинь удалилась вслед за остальными высокопоставленными дамами. Чжи Ци обратилась к девушке:
— Прошу вас, барышня Сяоюэ.
Девушка последовала за Чжи Ци по крытой галерее. Вдоль нее росли кусты гибискуса, и при лунном свете виднелись белоснежные цветы, устилавшие землю. В глазах девушки мелькнуло удивление, но, будучи девушкой сообразительной и привычной к танцам, расспрашивать она не стала. Чжи Ци привела ее к воротам с красными створками, трижды тихо постучала, и изнутри отозвались:
— Войдите.
Обладая феноменальной памятью, Сяоюэ, разумеется, знала, что за этой дверью живет любимая наложница нынешнего императора, благородная супруга Жун.
Чжи Ци ввела ее внутрь и, опустив руки, отступила в сторону у дверей. Жун Юй распорядилась:
— Подежурь снаружи, не уходи далеко.
Чжи Ци ответила:
— Слушаюсь, — и тут же вышла.
Двери закрылись плотно, но изнутри все же доносились невнятные голоса. Жун Юй спрашивала:
— Сегодня на пиру вопрос госпожи Цинь «А что думает...» касался именно тебя?
Девушка почтительно ответила:
— Государыня проницательна...
Летняя духота спала окончательно, повеяло прохладой. Чжи Ци стояла снаружи, и отсветы от дворцового фонаря бросали на землю едва заметную, призрачную тень, готовую рассеяться от малейшего порыва ветра.
Она повернула голову: на стене тоже лежала тонкая тень, из-за близкого расстояния казавшаяся более четкой. Задрав голову, она посмотрела на висящую в небе луну, затем на тень на стене, и вдруг вспомнила: в далеком детстве, проходя мимо кабинета отца, она услышала, как учитель заставляет брата зубрить стихи о том, как «подняв бокал, приглашаю светлую луну, и вместе с тенью нас трое». Она заглянула в окно, встав на цыпочки, но учитель, услышав шорох, рявкнул:
— Кто там!
А брат тут же нашелся:
— Это кошка, в последнее время во дворе столько диких котов!
И, говоря это, украдкой скорчил ей рожицу...
То была весенняя пора, когда беспрестанно шли дожди, порой гремели громы и сверкали молнии, а с крыш потоками лила вода, превращаясь в сплошные цепи брызг. Она старалась жаться как можно ближе к стене, но дождевые капли всё равно долетали до нее, и не прошло и полдня, как она промокла насквозь. Брат тайком передал ей через окно половинку кусочка сахара, который прятал в книгах. Он так долго лежал там, что почти растаял и страшно лип к рукам.
Учитель неизменно хмурился и отчитывал:
— Сосредоточься!
Казалось, он обожал это слово, когда воспитывал брата. Он мигом замечал, стоило тому отвлечься, но упорно не замечал крошечную фигурку на подоконнике. Сначала она думала, что прекрасно прячется, или что у учителя слабое зрение. Лишь много позже, когда она подросла и стала понимать людские нравы, до нее дошло: учитель вовсе не не замечал ее — он просто не желал смотреть в ее сторону, ибо свято верил, что для женщины глупость — высшая добродетель. Хотя он так считал, прогонять ее он тоже не пытался, просто делал вид, что ее не существует.
Брат с малых лет рос озорником, учеба ему давалась с трудом. Когда он выезжал с отцом в гости, то мог сидеть молча, являя собой образчик прекрасного юноши с алыми губами и белыми зубами. Заметив, что он не любит говорить, окружающие то и дело обращались к нему за мудрыми советами, на что он лишь загадочно улыбался и отвечал:
— Мудрый видит мудрость, глупец видит глупость.
Сказав всего одну фразу, он неизменно выходил сухим из воды. Чужаки хвалили сына министра Юя за скрытные таланты и приговаривали, что лучше хранить молчание, чем сказать тысячу слов. И только учитель с отцом знали, что этот пройдоха — круглый дурак, от чьих домашних проделок у всех шла кругом голова.
Брат не любил учебу, зато охотно заглядывал во флигель, где жила мать, иной раз прихватывая оттуда всякие странные книжонки. Отец, застукав его за этим, хватал за уши и устраивал знатную побудку. Отец лупил только брата, матери слова не говоря, лишь тяжело вздыхал, на что матушка неизменно повторяла:
— Этот мальчик не способен ни к наукам, ни к боевым искусствам, как же ему утвердиться в этом мире?
Отец хмурился: поначалу еще пытался спорить, но со временем, убедившись, что отпрыск и впрямь безнадежен, махнул рукой.
Она так и не поняла, была ли ошибка в том, что матушка обучала брата боевым искусствам. Как бы то ни было, позже брат вляпался в неприятности, и его пришлось отправить далеко на границу. Отец целый год не заходил к матери — хотя и раньше навещал ее нечасто, но в тот год даже самые важные семейные праздники вроде поминовения предков обошлись без нее. В канун нового года матушка в одиночестве коротала время перед одиноким светильником, и тень ее казалась невыразимо тоскливой.
Брат уехал на много лет. Потом произошло слишком много всего: старшая сестра попала во дворец, а следом за ней отправили и ее саму. Когда сестра уходила во дворец, старшая госпожа горько плакала, а когда отправляли ее, мать лишь сжала ее руку и заговорила о пустяках — о ее любимых в детстве нарядах, о том, как она обожала прятаться за искусственными горками, так что ее потом долго не могли найти. Под самый рассвет она не выдержала и спросила мать:
— Вы учили брата боевым искусствам, почему же не учили меня?
Мать погладила ее по волосам:
— Женщине не пристало быть слишком сильной... И добавила: — Если бы Нянь'эр был здесь, он бы тебя защитил, но увы...
Юй Нянь — так звали брата. Теперь она смутно догадывалась, зачем мать так усердно его наставляла. Она была не согласна с матерью: ей казалось, что брат всегда любил сестру куда больше, чем ее, ведь у них был не только общий отец, но и общая мать. Впрочем, теперь это уже не имело никакого значения. Брат сгинул без вести, сестры одна за другой оказались в глухой пучине дворца, где стены смыкаются, словно море. Даже если бы брат дослужился до столь же высоких чинов, как отец, он все равно не смог бы им помочь.
Тут Чжи Ци вздохнула. Затем она сама оказалась во дворце. Позже умерла старшая сестра, а следом пришли вести из дома, что не стало и матушки. Отцу понизили чин и сослали в глушь. Он состарился, превратившись в мерцающий на ветру огонек свечи, который погаснет в любой момент.
Погрузившись в мысли, Чжи Ци незаметно унеслась далеко в прошлое, а голоса из комнаты звучали все глуше. Ей удавалось разобрать лишь отдельные слова, но связать их воедино и понять смысл она уже не могла.
После тяжелого дня ее и впрямь сморил крепкий сон.
В комнате не зажигали дворцовых светильников. Свет лился сверху — мягкий, ровный, но вполне достаточный, чтобы в комнате было светло. Даже не поднимая головы, можно было догадаться, что в потолок вмонтированы ночные жемчужины, создававшие редкое по своей равномерности освещение. Жун Юй сидела на тахте перед низким столиком, на котором стояла курительница. В ней тлела палочка благовония: на кончике висел серый пепел, не было ни искр, ни струек дыма. Девушка в простом платье дивилась про себя, но вопросов не задавала, лишь потупив взор и стоя со скрещенными на груди руками.
Жун Юй произнесла:
— Присядь.
Поблагодарив за милость, девушка опустилась на сиденье по всем правилам этикета, не выказав ни капли замешательства и не задав ни единого лишнего вопроса.
Жун Юй повторила:
— Сегодня на пиру вопрос госпожи Цинь «А что думает...» касался именно тебя?
Девушка бегло взглянула на сидевшую перед ней высокопоставленную особу и почтительно ответила:
— Государыня проницательна, эта служанка действительно кое-как разбирается в музыкальных ритмах.
Жун Юй улыбнулась:
— Кое-как разбирается... Барышня Су излишне скромна.
Лицо девушки слегка побледнело, но страха она не показала:
— Раз государыне уже всё известно, прошу о снисхождении.
Жун Юй произнесла:
— Я просто догадалась. Ходили слухи, что барышня Су владеет музыкальным искусством лучше всех в поднебесной, и слухи эти не лгут.
Тут Жун Юй слегка опустила веки, заметив, как ее изящные пальцы судорожно сжали края рукавов до белизны на кончиках, и уже строже добавила:
— О прошлой жизни прошу забыть, служанка этого больше не помнит.
Жун Юй всё поняла: Су Синьюэ не любила, когда ей напоминали о временах, когда она опустилась в мир пыли и развлечений. Слегка улыбнувшись, она взяла чайник, доверху наполнила чашку и пододвинула ее к Су Синьюэ. Та слегка испуганно посмотрела на угощение, но брать не стала — вместо этого поднялась, отступила на несколько шагов и опустилась на колени:
— Эта служанка не смеет принять такую честь.
Голос ее звучал всё так же спокойно.
Жун Юй сказала:
— Не бойся, барышня Су, яду в чае нет. Встань.
Говоря это, она налила себе еще чашку, поставила ее перед собой, а чайник отодвинула в сторону.

Комментарии

Загрузка...