Когда Чжу Сяннань вел отряд сжигать Южный район, Гу Манлинь понаблюдала за этим некоторое время и ушла.
К тому моменту, как она добралась до пункта размещения, солнце еще не село. Летом темнеет медленно, и предвечернее небо было белесым и ярким, заливая светом всю площадь у входа в культурный центр. Несколько временных тентов уже были установлены. Слева выстроились две длинные очереди — отдельно мужчины и женщины, — ожидая проверки в палатках.
Кто-то выразил недовольство, сочтя это хлопотным и пожелав сразу получить регистрационный жетон. Несколько парней долго церемониться не стали: тут же вытащили недовольного из очереди и выгнали с площади. Тот продолжал браниться на ходу, но парни, уперев руки в боки, даже не обратили на него внимания, просто провожая взглядом, пока он не ушел. Среди толпы сначала нашлись те, кто хотел поддержать бунтаря, но теперь все разом замолчали и послушно встали в ряды.
Те, кто прошел регистрацию, отправлялись в самый правый угол за едой. По два паровых хлебца и миске каши на человека. Детям до семи лет и пожилым старше семидесяти — половинная пайка. Таковы правила, они были написаны на табличке, воткнутой прямо перед столом выдачи продовольствия.
Старика, заведовавшего раздачей еды, звали по фамилии Чжоу, а по прозвищу — Чжоу Сяньпань. В былые годы он работал кладовщиком на государственном зерновом складе и наотрез отказывался делать поблажки начальству насчет зерна, из-за чего лишился места и затаился в деревне. Всю жизнь этот человек имел дело с зерном, глаз у него был наметанный, а рука — жесткая, и никому не позволялось унести лишнего парового хлебца. При малейшей возможности он любил сунуть нос в чужие дела, и односельчане тяготились его характером, но в таком деле, как выдача продовольствия, человек с подобной хваткой был просто необходим.
Старый лекарь Цинь уже осмотрел колодезную воду и сказал, что она практически полностью загрязнена и пить ее нельзя, так что теперь используется только бутилированная вода.
Су Чанфэн сидел на корточках у входа в пункт выдачи еды и уплетал паровой хлебец. Заметив Гу Манлинь, он в два укуса затолкнул остатки в рот, так подавился, что аж вытаращил глаза, и побежал к ней, на ходу колотя себя в грудь.
Временное, пока еще царит бардак, так что не обессудь, — проглотив кусок, он указал рукой вперед, вводя ее в курс дела. — Слева очередь на осмотр, посередине — регистрация и выдача жетонов, справа — получение еды. Три потока, не мешают друг другу.
Он придвинулся ближе и понизил голос:
— Раненых отводим в небольшую комнату слева, привязываем по одному к стульям и присматриваем за ними. С бабами возятся тетки-старожилы; одна особо буйная упрямилась и даже попыталась укусить нашего парня, прямо как зомби. Мой дед сказал: тем, кто и в такие времена продолжает устраивать балаган, не место среди сельчан, церемониться с ними не станут — выставим вон безо всяких разговоров.
Гу Манлинь ничего не ответила, лишь окинула взглядом стоявших в очереди людей. После пережитой суматохи толпа стала намного тише: кто-то прижимал к груди ребенка, кто-то поддерживал старика, а у некоторых на теле еще виднелись раны, но они шаг за шагом упрямо продвигались вперед.
Следуя за Су Чанфэном в культурный центр, она увидела, что рядом с карантинной зоной располагался медицинский пункт. Его устроили в бывшем зале для настольного тенниса, отгородив с помощью старых занавесок, раздобытых неизвестно в каких домах, около десятка небольших отсеков. Гу Манлинь приподняла пластиковую завесу и вошла внутрь.
Густой запах традиционной медицины ударил в нос — горький, вяжущий, смешанный с ароматами крови и спирта. Эти запахи переплелись настолько плотно, что от них начинало щипать глаза.
Старый лекарь Цинь сидел на корточках на полу, раскладывая лекарства по бесчисленным баночкам и склянкам. Стеклянные и пластиковые, высокие и низкие, кривобокие — они устилали весь пол. Рядом валялось несколько ручных жерновов и ступок, а на стене висело с десяток пучков засушенных трав, поникших головками вниз.
Не успела она раскрыть рта, как из соседнего отсека донесся отчаянный крик:
— Тетка! Здесь беда! Кровь не останавливается!
Через мгновение оттуда вылетела женщина лет сорока, с зажатым в руке окровавленным отрезом марли. Ее руки были по локоть в крови. Увидев старого лекаря, она заорала во всю мочь:
— Старец Цинь! Подойдите скорее, у второго из семьи Ли кровь из ноги хлещет, как из водопроводной трубы!
Лекарь Цинь только собрался подняться, как зашевелилась занавеска соседнего отсека и выглянула другая женщина:
— Дед, у меня бинты закончились! Есть еще чистые?
— Есть-есть-есть, — лекарь указал на деревянный стеллаж. — Наверху лежат, чистые, бери сама.
Женщина быстро шагнула туда, сорвала сразу несколько полотнищ и снова скрылась за занавеской.
Вода в тазах давно превратилась в мутную жижу, в ней плавали только что смененные тряпки, где алая кровь смешивалась с бурой, а на поверхности покачивались сероватые ошметки. На полу вокруг валялись комья окровавленной ваты, на которые то и дело наступали проходящие мимо.
Первая женщина снова выскочила наружу:
— Дед, иди скорее! Я не могу удержать!
Старый лекарь тяжело вздохнул, отставил в сторону пузырек с лекарством и махнул рукой Гу Манлинь:
— Ступай пока осмотрись сама, девочка.
С этими словами он отдернул полог и скрылся внутри.
В тот момент, когда занавеска качнулась, Гу Манлинь успела заметить лежавшего внутри юношу. Половина его лица была залита кровью, ногу задрали высоко вверх, и две женщины изо всех сил прижимали рану, а третья сидела на корточках рядом, щедро посыпая ее каким-то белым порошком. Парень выл от боли, и голос его звучал глухо и надсадно.
— Чего ревешь! Потерпи! — прикрикнула на него удерживавшая его женщина, а затем повернулась к выходу и заорала: — Вдова Чжоу! Где вода?! Почему до сих пор не принесла!
— Иду-иду! — раздался чей-то голос из глубины помещения, сопровождаемый звоном таза.
Постояв немного, Гу Манлинь сделала несколько шагов вглубь. В отсеках по обе стороны прохода люди лежали вповалку: кто-то смотрел перед собой остекленевшим взглядом, кто-то тихо стонал, а кто-то уже забылся тяжелым сном, и их дыхание было настолько громким, что его отчетливо было слышно сквозь занавески.
В углу сидела на корточках седая старуха и протирала влажной тряпкой лицо какого-то старика. Триклятые глаза того были закрыты, а в уголках рта запеклись темные корки крови. Старуха двигалась очень медленно — одно движение за другим. Закончив с лицом, она принялась за руки, совершенно не заботясь о том, что тряпка уже давно почернела.
Из соседней палаты донесся перебранка:
— Куда ты лезешь?! Не видишь, я первая пришла?
— Ты первая? Да я тут стояла еще до того, как ты заявилась!
— Да замолчите вы оба! Старец Цинь сказал — по тяжести ранения! Вы оба целы, помрете, что ли, если подождете?
Две женщины вывели из отсека молодую невестку. Ее рука была туго замотана толстым слоем марли, сквозь которую продолжала просачиваться кровь. Лицо женщины было мертвенно-бледным, губы мелко дрожали, не в силах вымолвить ни слова. Поддерживавшие ее женщины усадили ее у стены, велев опираться на кладку, и сунули ей в руку кусок ткани:
— Сама зажимай, покрепче.
Она механически приняла кусок ткани, прижала к ране, уставившись остекленевшим взором в пол. Гу Манлинь повернулась и увидела рядом со стеллажом целую корзину сменных грязных тряпок — огромную кучу красного и черного цвета, над которой уже кружились мухи. Применив духовную энергию, Гу Манлинь обратила их в пыль.
Обернувшись к рабочему столу, она заметила на некоторых бутылках наклейки с криво написанными от руки надписями: жаропонижающее, противодиарейное, противовоспалительное. Старый лекарь Цинь, выйдя из отсека, проследил за ее взглядом и вздохнул:
— Западных лекарств не хватает, приходится обходиться этим. Варю один общий котел, каждому по миске — глядишь, какая-то польза да будет.
Он замолчал на секунду и указал на соседний деревянный стеллаж:
— Наверху чистое, внизу то, что требует стирки. А те тазы: один для промывания ран, второй для рук, третий для тряпок. Спасибо женщинам, что пришли на помощь, они управляются споро, а иначе со всеми этими ранеными я, старик, с ума бы сошел и ничего не успел.
— Людей не хватает? — спросила она.
Старый лекарь тяжело вздохнул:
— Больше всего не хватает лекарств. А помощниц можно набрать еще из молодых женщин и девушек, на первое время хватит.
Не успел он договорить, как позади послышался семенящий шаг. Из внутренней комнаты вышла Сяо Хуа. Сама крошечная, она несла на спине мальчика годовалого возраста. Лицо ребенка пылало жаром, губки потрескались, глаза были полуоткрыты. Мальчик безвольно прижался к ее спине, его маленькие ручки безжизненно висели по сторонам. Девочка подошла к старому лекарю и бережно опустила малыша на пол, позволяя прислониться к ее коленям.
— Дедушка, у него снова жар поднялся, — голос Сяо Хуа был очень тихим, словно она боялась потревожить ребенка. — Я дала ему воды, но он все равно горячий.
Старый лекарь протянул руку, коснулся лба ребенка и проверил пульс. Кивнув про себя, он молча развернулся, выудил из вороха снадобий маленький фарфоровый пузырек, высыпал оттуда несколько темных пилюль и протянул девочке:
— Раствори в воде и дай выпить.
Сяо Хуа взяла лекарство, привычно разломила одну пилюлю, бросила в миску, добавила воды и принялась размешивать маленькой ложечкой. Поскольку пилюля растворялась неохотно, ей пришлось долго возиться, и звон ложечки о дно миски разносился по тихой комнате.
Мальчик прижался к ней, полузакрыв глаза, и бессвязно бормотал:
— Ма... Мам...
Сяо Хуа посмотрела на него сверху вниз, ничего не отвечая. Она продолжала мешать, а когда все растворилось, стала ложечка за ложечкой вливать лекарство ему в рот.
Гу Манлинь постояла рядом, наблюдая за происходящим:
— Это тот ребенок, которого удалось спасти? Как его зовут?
Старый лекарь поднял голову, перевел взгляд с мальчика на Сяо Хуа:
— Цинь Чуаньшэн.
Скормив малышу все лекарство, Сяо Хуа отставила миску. Приняв снадобье, мальчик снова погрузился в тяжелый, забыбытный сон. Девочка была не в силах носить его на руках, поэтому ей пришлось снова взвалить его на спину и медленно зашагать по комнате, тихонько покачивая и похлопывая по спине.
Постояв еще немного, Гу Манлинь развернулась к выходу, но, сделав пару шагов, остановилась:
— Каких лекарств не хватает — составь список и передай мне.
Старый лекарь ответил, не поднимая головы от расфасовки трав:
— Вечерком напишу и отправлю парней к тебе.
Гу Манлинь откинула пластиковую штору и вышла наружу. Позади Сяо Хуа все так же неспешно вышагивала по комнате, а Цинь Чуаньшэн спал крепким сном, его дыхание постепенно выравнивалось.
На улице галдеж заметно поутих: кто-то все еще препирался из-за номеров жетонов, кто-то жаловался на слишком жидкую кашу, а кто-то ворчал на чрезмерную строгость правил.
К тому времени, как отряд Чжу Сяннаня завершил зачистку Южного района и вернулся в лагерь, уже совсем стемнело.
В комнате для совещаний на втором этаже горел тусклый свет, и внутри теснилось несколько десятков человек. Стоял разгар летней ночи: хотя солнце давно село, воздух оставался душным, словно в парилке. Столы и стулья сдвинули вместе, люди сидели как попало: кто-то дымил сигаретой, кто-то положил нож плашмя на колени, кто-то молча выковыривал ногтями запекшуюся кровь из-под ногтей. В помещении стоял невообразимый гвалт.
— С какой стати нам запрещают зачистку!
— Сказал «нельзя», и всё тут?
— У нас на востоке деревни богатеев живут!
— Если кто-то погиб, так теперь и работать нельзя? Нам что, питаться воздухом?
— В Восточном районе осталась семья моего дяди, мы обязаны ее зачистить!
Су Чанфэн стоял у стола с налитым свинцом лицом. Су Вэньюань сидел в углу и курил, не произнося ни слова.
Дверь со скрипом отворилась, и вошла Гу Манлинь. Шум стих не сразу, но голоса стали тише.
Ничего не сказав, она села у стены. Су Чанфэн бросил на нее взгляд, после чего повернулся к собравшимся:
— Сейчас в отряде зачистки восемьдесят человек. За последние два дня пятнадцать погибли.
В комнате воцарилась секундная тишина, сменившаяся чеьим-то издевательским смешком.
— Погибли и погибли, — подал голос Ма Дэкуй, самый боевой из числа новичков.
Он закинул обе руки за спинку стула, совершенно не скрывая своего пренебрежения:
— Какая зачистка без потерь?
— Проблема в том... — он поднял глаза на Су Чанфэна. — Почему это вдруг запретили соваться в остальные районы? Кто установил такие правила?
Десятки пар глаз в комнате мгновенно уставились на спокойно сидевшую Гу Манлинь.
Ма Дэкуй продолжил:
— У богатеев в Восточном районе припасено зерно, золото, лекарства. А из-за одного твоего слова парням туда путь заказан. Те шестеро мужиков погибли как раз потому, что попытались прорваться туда. Как мы это запишем?
Атмосфера в комнате вмиг накалилась до предела.
Кое-кто зашептался:
— И то верно...
— Кто здесь главный?
— Наши жизни принадлежат только нам самим.
Лицо Су Чанфэна перекосило.
— Они самовольно покинули отряд...
Не успел он договорить, как Ма Дэкуй хмыкнул:
— Покинули отряд? Да потому что кто-то захотел прибрать всё к рукам!
По комнате прокатился недовольный гул. Хромой Ли медленно поднял голову и со стуком положил тесак на стол:
— Повтори-ка еще раз.
Ма Дэкуй уставился на него в упор:
— Что? Вы, из клана Су, теперь тут начальство? А мы, кто кровь проливает, должны только приказы выполнять?
Комната взорвалась.
— Верно!
— С какой стати!
— Кто распоряжается амбарами?!
— Кто ведет учет трудодней?!
— Все, что добыто на зачистке, оседает в ваших карманах?!
Голоса становились все громче.
Су Чанфэн со злости ударил кулаком по столу:
— Заткнитесь!
Стол затрясся, Су Чанфэн отбил себе костяшки пальцев, но никто даже не удостоил его взглядом.
Ма Дэкуй же только рассмеялся:
— Чего пасть разевать? Ты кто такой вообще? Если бы не мы, горбатившиеся изо всех сил, вы бы тут все уже давно сгнили.
Хромой Ли медленно поднялся на ноги, его пальцы уже сжимали рукоять ножа. Атмосфера леденела с каждой секундой. За спиной Ма Дэкуя дружно сплотилась его банда: худощавый долговязый парень сжимал в руках отрезок арматуры, не сводя глаз с оружия Хромого Ли, а другой мужик с рябым лицом, зажав в зубах окурок, прищурившись, глядел на Су Чанфэна.
Су Чанфэн продолжал стоять на месте, все еще прижимая руку к столу. Медленно убрав ее, он умолк. Чжу Минвэнь и братья Ван, видя такое дело, закатали рукава. Стороны начали перекрикиваться, шум достиг апогея, и кое-кто уже принялся размахивать клинками в воздухе.
Именно в этот момент Гу Манлинь поднялась. Ее стул скрежестнул по полу — звук был негромким, но комната мгновенно затихла. Все находившиеся здесь сегодня днем воочию убедились, что за человек перед ними.
Она подошла к столу, окинула всех взглядом, задерживая его на каждом по очереди. Подбородок Ма Дэкуя невольно втянулся, стоявший за его спиной долговязый опустил арматуру, а рябящий сплюнул и затушил сигарету.
— Кто сказал, что остальные районы можно зачищать?
Никто не произнес ни звука. Ма Дэкуй в упор посмотрел на нее:
— Я сказал.
Гу Манлинь глянула на него:
— Сам поведешь отряд?
Ма Дэкуй усмехнулся:
— Чего, кишка тонка?
Гу Манлинь кивнула:
— Ладно.
Она протянула руку и взяла со стола нож:
— Завтра поведешь отряд ты. Зачищай всё, что хочешь.
В комнате опешили. Она продолжила:
— Всё, что добудете — твое. А если ничего не добудете...
Она холодно хмыкнула:
— Если кто подохнет — хороните на месте своими силами.
Ма Дэкуй замер, кто-то в толпе невольно прыснул со смеху, и напряжение в воздухе слегка отпустило.
Гу Манлинь вернула нож на стол:
— Кто-нибудь еще хочет заняться зачисткой?
Ответом была тишина. Те, кто орал громче всех минуту назад, теперь потупились.
Тогда Гу Манлинь продолжила:
— В отряде зачистки будет два направления. Кто готов подчиняться приказам — подчиняется Су Чанфэну. Кто не согласен — собирает собственный отряд и зарабатывает трудодни по заданиям.
Она указала пальцем в сторону окна:
— Деревня большая, идите зачищать куда душа пожелает, никто не держит.
Ма Дэкуй так и остался стоять на месте, лицо у него то бледнело, то багровело. Кто-то дернул его за рукав, но он стряхнул чужую руку и в конце концов молча опустился на стул.
Гу Манлинь добавила:
— Зерно из домов, где все погибли, отходит отряду зачистки. Кто потрудился — тот и делит. В зернохранилище будет две группы: одна принимает, другая выдает, а в конце месяца — сверка балансов.
Она сделала паузу:
— Отчеты предоставлять старейшинам деревни.
Вора возразить не нашлось.
В завершение она бросила короткую и ровную фразу:
— Кто украдет зерно или сунется в амбар — тому лично отрублю голову.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Подождав пару минут, Су Вэньюань постучал трубкой о колено:
— Порешили на этом.
Гу Манлинь подыскала себе место и села. Подал голос один из старейшин рода Су. Доводившийся Су Вэньюаню ровесником, Су Вэньчан пользовался в деревне наибольшим авторитетом. В молодости он исходил вдоль и поперек всю страну, а с возрастом вернулся в родные края, проложил в округе немало дорог, и каждая семья так или иначе была обязана ему помощью. Он окинул взглядом сидевшую перед ним молодежь и заговорил тяжело и размеренно:
— Время нынче лютое, житья не дает, деваться некуда. Теперь давайте потолкуем о тех, кому удалось выжить.
Цзян Минь тут же вытащила небольшой блокнот и перелистнула страницу:
— В Южном районе уцелело всего пятьсот двенадцать человек. Детей до десяти лет — сорок один, сирот — восемнадцать. Стариков старше шестидесяти — пятьдесят один. Женщин... — она подняла глаза, тут же снова опуская их в бумаги, — женщин сто тридцать шесть, мужчин двести восемьдесят четыре. Уцелела едва ли четверть.
— Матушка моя... — потрясенно выдохнул кто-то из мужиков, и толпа снова зашумела, но на этот раз без прежней агрессии: люди покачивали головами, вздыхали, сжимали кулаки или украдкой утирали слезы.
Су Вэньюань выждал немного, постучал трубкой, добиваясь тишины, и заговорил:
— Я выработаю свод правил. Послушайте все.
— Первое: продовольствие выдается по жетонам. Два паровых хлебца, миска каши, бутылка воды. Детям и старикам — половина.
— Второе: кроме сирот и одиноких стариков, те, кто хочет получить место для ночлега в пункте размещения, обязаны либо сдавать по двадцать цзиней зерна ежемесячно, либо отрабатывать трудодни. Кто остается жить за пределами пункта — платит по десять цзиней зерна в месяц. Южная часть безопасна, ее охраняет отряд зачистки, и это плата за охрану.
— Третье: зерно из опустевших дворов поступает в распоряжение отряда зачистки, посторонним к нему не прикасаться.
— Четвертое: остальные уголки деревни отряд зачистки будет зачищать по мере возможности.
— Пятое: расценки по трудодням объявим завтра, а дальше сами решайте, кому чем заняться.
Совещание подошло к концу, люди потянулись к выходу. У дверей Ма Дэкуй на секунду замер, обернувшись к Гу Манлинь:
— Не боишься, что мы начнем действовать сами по себе?
Гу Манлинь посмотрела на него в ответ:
— Коли силенок хватит — препятствовать не стану.
Ма Дэкуй вперил в нее взгляд, сплюнул на пол, крепче перехватил рукоять ножа и все же зашагал прочь.
Гу Манлинь велела Су Чанфэну и Чжу Сяннаню остаться. Она попросила Чжу Сяннаня снова выпустить воду, наблюдая, как струйка сочится из его ладони, криво стекает вниз и расплывается на полу лужицей.
— Чжу Сяннань, откуда у тебя берется эта вода?
Тот на мгновение растерялся и ткнул пальцем чуть ниже пупка:
— Да... вот отсюда.
— Дантянь, — произнесла Гу Манлинь. — Ци берет начало здесь, поднимается выше, к Шаньчжун, затем разделяется на два потока, проходит по трем иньским каналам рук и наконец выходит на ладонь. — Она при этом чертила пальцами линии по собственному телу. — Попробуй еще раз. Не пытайся просто вытолкнуть ее наружу — заставь течь строго по этому пути.
Чжу Сяннань закрыл глаза и попытался снова. На этот раз вода пошла медленнее, но ровнее — тоненькой струйкой из центра ладони, не прерываясь.
Гу Манлинь кивнула и перевела взгляд на Су Чанфэна.
— Твой Элемент Дерева идет по другому маршруту. Из даньтяня — вниз, через промежность, по ногам и обратно к стопам. — Она помолчала. — То, что у тебя зеленое свечение появляется в руках — неправильно. Оно должно зарождаться в ногах, а затем подниматься наверх.
Су Чанфэн нахмурился и попробовал сделать так, как она велела. Спустя добрый десяток секунд в подошвах ощутилось едва заметное тепло, которое поползло вверх, но у коленей заглохло.
— Практикуйся больше, — встала Гу Манлинь. — Эта сила не выдавливается натугой, она течет по путям. Сначала проложи дорогу, и энергия придет сама.
Снаружи уже совсем стемнело. В комнате для совещаний остались только они трое, на стене покачивалась керосиновая лампа, отбрасывая длинные танцующие тени.
Гу Манлинь подошла к окну и глянула вниз: площадь опустела, лишь несколько дежурных мужиков сидели под тентами, покуривая, и огоньки их папирос то вспыхивали, то гасли в темноте.
— Как будем набирать бойцов на завтра? — поинтересовался подошедший Су Чанфэн.
Немного подумав, она ответила:
— Сначала отбери тех, кто готов идти за тобой. Потом посмотришь, сколько останется, и пусть те, кто хочет действовать самостоятельно, сколотят собственные отряды — просто зарегистрируй их списки.
Су Чанфэн кивнул и вытащил из кармана потрепанный блокнот, пристраиваясь записывать при свете луны, лившейся из окна.
А Чжу Сяннань тем временем продолжал тренироваться в углу: вода струилась все тоньше и стабильнее, хотя лицо его уже покрылось бледностью.
Постояв еще немного, Гу Манлинь собралась уходить, но Су Чанфэн окликнул ее, протягивая пачку исписанных листов.
— Положению о трудоднях, что дед набросал, глянь на досуге.
Взяв бумаги, Гу Манлинь поднесла их ближе к керосиновой лампе. Текст был убористым и плотным — матушки мои, целые сотни строк: патрулирование — три очка, участие в зачистке — пять очков, перенос грузов — два очка. От обилия пунктов у нее сразу заболели глаза.
Она сунула листки обратно в руки Су Чанфэна:
— Не буду читать, в этом дерьме я все равно не разберусь.
Су Чанфэну оставалось лишь молча убрать бумаги.
Уже у самой двери Гу Манлинь помедлила и бросила прощальный взгляд назад: Чжу Сяннань все еще тренировался, источая тончайшие струйки воды, а Су Чанфэн сидел рядом на корточках, что-то старательно выводя в своем блокноте.
Ничего больше не говоря, она толкнула дверь и вышла.
Вернувшись домой, она увидела, что в горнице тускло горела лишь одна маленькая масляная лампада. Чжоу Сюэин сидела у стола, держа в руках какую-то грязную вещь, и просто сидела в тишине. Услышав скрип двери, она подняла голову. Увидев Гу Манлинь, она наконец сбросила с себя напряжение, застывшее в глазах.
— Чего это мама до сих пор не спит?
Чжоу Сюэин отложила тряпку и поднялась:
— Тебя ждала. В котле еда осталась, пойду разогрею. Остальные-то давно вернулись, а ты — девчонка, да еще в положении, и заявляешься так поздно.
Гу Манлинь удержала ее:
— Я не голодна, уже поела.
Окинув ее взглядом, Чжоу Сюэин не стала спорить. Протянув руку, она убрала за ухо выбившуюся прядь волос дочери. Ее пальцы были ледяными.
— Устала, поди?
Гу Манлинь промолчала, лишь прислонившись лбом к материнскому плечу и втягивая родной запах.
Чжоу Сюэин мягко похлопала ее по спине:
— Ложись-ка спать.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...