Чиновники один за другим высказывались.
— До нас дошли сведения, что шрамы можно удалить, но лечение займёт не меньше полугода.
— Если удастся стереть оспенные рубцы, жизнь простого народа станет легче.
— Но метод крайне необычен, а людей, способных его применять, можно пересчитать по пальцам. Скольким он действительно поможет?
— Сами лекари в один голос говорят, что профилактика важнее лечения. Раз уже доказано, что натуральную оспу можно предотвращать, всё остальное вторично.
Министр Чинов выступил вперёд.
— Разумеется, я не намерен умалять их заслуги. Но Павильон Белого Цилиня уже получил достаточную награду. Добавлять ещё лишь за то, что они преподнесли государю драгоценную диковину, будет излишним.
С древности человек, преподносивший императору редкое сокровище, получал соразмерное вознаграждение.
В хрониках хватало историй о простом земледельце, который нашёл на поле редкую драгоценность, передал её государю и получил за это кормовое владение.
Поэтому министр Чинов и поспешил возразить.
Причём до того, как император успел вслух назвать награду.
Слово государя весит тысячу золотых и не должно легко возвращаться назад. Возразить заранее куда безопаснее, чем спорить после решения.
Но отчего министр так упирался?
Его род уже много лет плыл в одной лодке с Павильоном Хваджу.
К тому же быстрое подавление вспышки оспы сократило бюджет, который должен был пройти через Министерство Чинов.
Хан Иджон решила сделать ему больно.
Она рухнула ниц всем телом, набрала воздух животом и загремела на весь зал:
— ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО-О-О! Осмелюсь доложить: столь верного подданного непременно следует щедро наградить! Он нашёл способ предотвращать оспу, лечить её шрамы и ещё преподнёс столь редкое сокровище! Прошу явить широту Империи и даровать ему награду, чтобы он и впредь трудился с ещё большим усердием-е-е-е!
Сдохни, министр Чинов!
Это месть за моих птенцов!
Стоило Хан Иджон взреветь, как её люди — иначе говоря, приспешники чедок-тхэгама — тут же подхватили:
— Да трудится он с ещё большим усердием-е-е-е!
Политика — это дикая природа.
Если подумать, почти первобытный племенной обряд.
Вождь кричит.
Левая и правая руки вождя повторяют.
Подчинённые их подчинённых кланяются в ритм.
Не потому, что все до глубины души прониклись песней вождя.
Иногда половина вообще не понимает, о чём тот орёт.
Но совместный крик показывает: мы одно племя.
Хор без единой мысли!
Лица министра Чинов и его союзного племени посинели от ярости.
— Ваше Величество! В «Лунь юе» сказано: избыток столь же плох, как недостаток! Чрезмерная награда порой хуже её отсутствия! Прошу рассудить мудро-о-о!
— Про-о-осим рассудить мудро-о-о!
«Цк. А этот ублюдок голос поставил».
И, как назло, в задних рядах вместе с ним орали птенцы, которых Хан Иджон сама когда-то растила.
Раз уж их перевели в другое ведомство, они, похоже, решили всеми силами цепляться за новую линию власти.
Вот она, власть.
Каждый день поишь птенцов чаем из красной фасоли, растишь их — а стоит пересадить в другой курятник, и они уже чужие.
«Сволочи...»
В уголке воображаемого кошачьего дневника Хан Иджон появились новые имена.
— Довольно.
Император поднял руку.
В такие моменты все должны были мгновенно заткнуться.
Государь плохо переносил шум, особенно когда сам собирался принимать решение.
На Чонхве легла тишина.
Император заговорил размеренно, будто зачитывал приговор.
— Прежде всего, его заслуга в том, что он остановил одну из великих бед Поднебесной — натуральную оспу, поистине огромна. Он избавил народ от страха и облегчил сердце государя. Я не могу оставить такой труд без награды.
Тон, как обычно, оставался сухим.
Но Хан Иджон уловила в нём необычную мягкость.
«Этот камень умеет так звучать?»
Человек, сидящий на троне, держался вдали от роскоши, женщин и вообще почти всех удовольствий, доступных человеку.
Дворец наложниц существовал, но государь, по слухам, почти туда не заходил.
Закончил государственные дела — вернулся читать доклады.
Поел ровно столько, чтобы не умереть.
Поспал.
Встал и снова занялся государственными делами.
Посади на трон кусок дерева — и тот, кажется, будет эмоциональнее.
И вот этот человек выглядел искренне довольным.
— Кроме того, он преподнёс мне столь занятную диковину и доставил удовольствие. Как в наказании следует показывать пример проступка, так и в награде следует показывать пример заслуги. Глава Павильона Белого Цилиня Чегаль Лин уже совершил великие подвиги на войне, за что получил почётный титул Графа-Врачевателя Государства третьего основного ранга. Его вклад в Империю велик. Потому жалую ему кормовое владение в тысячу дворов и разрешаю держать собственные военные отряды.
— !..
Глаза чиновников округлились.
Собственные отряды.
Что это значило?
Фактически частное войско.
В далёкие времена Весен и Осеней и Сражающихся Царств вооружённые дружины местных знатных домов и были их армиями.
Традиция сохранилась, но в Империи Хва частные войска жёстко ограничивались.
По-настоящему держать собственные силы имели право в основном принцы, открывшие княжеские дома.
Лишь некоторые совершенно особые статусы получали такое же исключение.
И тут важнее всего было слово «официально».
С точки зрения государства большинство воинов Цзянху — полузаконные вооружённые шайки, постоянно балансирующие между нарушением и обходом закона.
Их не уничтожали лишь потому, что вред от большой войны с ними был бы выше пользы.
Для власти Цзянху всегда оставался источником головной боли.
Но если Павильону Белого Цилиня официально разрешат собственные отряды?
Тогда его вооружённых людей начнут считать признанной государством военной силой.
Последствия для Цзянху было трудно даже представить.
«Почему? Зачем давать им власть почти княжеского дома?»
Даже Хан Иджон этого не ожидала.
Она быстро посмотрела на деда, ближайшего доверенного человека императора.
Лицо чедок-тхэгама всё так же сияло услужливой, почти подобострастной улыбкой.
Но Хан Иджон была его внучкой.
Она видела: дед что-то знает.
«Дед... Что именно вам известно?»
Чего хочет государь?
И какая тайна скрыта под этим решением?
— Ваше Величество! Разрешение на частные войска допустимо лишь для владельцев княжеских домов! Прошу пересмотреть решение!
— Просим пересмотреть решение-е-е-е!
Император не дал им договорить.
— В таком случае жалую две тысячи дворов. Возражения?
Все, кто только что яростно протестовал, мгновенно склонились.
— Повинуемся воле государя!
— Повинуемся!
А.
Понятно.
Частное войско было приманкой.
Он с самого начала хотел увеличить кормовое владение и потому специально бросил заведомо спорную привилегию.
«Настолько высоко Его Величество ценит малого главу Павильона Белого Цилиня?»
Впрочем, никто из чиновников за последнее время не совершил ничего сопоставимого.
Неудивительно, что государь благоволил ему.
«Но почему приманкой стали именно собственные войска?»
Можно было предложить множество других чрезмерных привилегий.
Почему он коснулся именно права, связанного с княжескими домами?
Хан Иджон мысленно нахмурилась.
Но дед не был человеком, который добровольно разгадывает внучке загадки.
«Итак, две тысячи дворов в провинции Цзянсу, рядом с Павильоном Белого Цилиня, теперь принадлежат им».
Это означало право на часть налогов и административной власти над населением.
В этом и состоял смысл кормового владения.
Получить право на людей, живущих на земле.
Подобные привилегии обычно давали владельцам княжеских домов или родам великих основателей государства второго основного ранга и выше.
Разумеется, уголовное право и общие законы Империи Хва продолжали действовать по Великому Кодексу Хва.
Но и без того перемена была огромной.
Теперь даже местный правитель Ханчжоу уже не сможет разговаривать с Павильоном Белого Цилиня как с обычной школой Цзянху.
«Надо купить у них штуки три зеркала».
По лицам остальных чиновников Хан Иджон поняла, что многие пришли к тому же выводу.
В воздухе почти отчётливо зазвенел звук огромной прибыли.
***
Тем временем, в резиденции княгини Чу.
— Хо-о~ Посмотрите-ка. Моё и без того сияющее лицо стало ещё ярче.
Княгиня Чу с огромным удовольствием любовалась собой в новом зеркале.
— Малый глава Павильона прислал превосходную вещь.
— Ланлан, чего стоишь? Иди сюда. Встань рядом — посмотрим вместе!
Юранху смущённо подошёл к княгине.
Зеркало отчётливо показало его лицо.
Конечно, в резиденции княгини Чу, где обожали роскошь и развлечения, зеркал хватало.
Но настолько чистого отражения они не видели никогда.
Юранху взглянул на отражение княгини.
Та нарочно приняла величественную позу.
Прямые брови.
Ярко-красные губы.
Широкие, хорошо развитые плечи.
— Не нахожу в себе ни единого изъяна.
— Я тоже, Ваше Высочество.
— Фу-у... Даже если весь день смотреть, не надоест. Как Небеса умудрились даровать мне и такой воинский талант, и столь прекрасное лицо?
Слуга тут же подхватил:
— Ха-ха! Именно так, Ваше Высочество. Мы столько лет восхваляли вашу красоту, но сегодня понимаем, что все наши слова уступают одному этому зеркалу!
— Разумеется! Ха-ха-ха-ха!
Княгиня расхохоталась во весь голос.
Она и раньше была уверена в собственной внешности и часто смотрелась в зеркала.
А уж теперь, когда красоту можно было разглядеть во всех подробностях, удовольствие стало ещё сильнее.
— Посмотрите на эту чистую кожу без единого изъяна! А эти очерченные мышцы! Их можно сравнить с самой горой Тайшань.
Слуга потёр ладони.
— Истинно так. Мы до хрипоты славили красоту Вашего Высочества, но теперь мне кажется, что все наши похвалы не стоят одного этого зеркала.
— Ха-ха-ха. Нет, нет. М-м? Ланлан, а ты чего так смущаешься?
— ...
— Говори.
— Просто... мне кажется, в последнее время я немного поправился.
— Так это же хорошо.
В самом деле.
Раньше Юранху ел мало.
После того как Чин Чхонхи избавил его от гу, аппетит заметно вырос, и на теле появилось больше мяса и мышц.
Но танцовщику красивее быть стройным.
Юранху боялся, что из-за перемен любовь княгини ослабеет.
Княгиня прекрасно это понимала и сделала вид, будто ничего не заметила.
— Хм... Хорошо. Принесите сажевую тушь. Самую лучшую, с примесью чёрного нефрита.
— Неужели?..
— Давно мне не приходили стихи. Напишу одну строку прямо на зеркале.
Похоже, вещь действительно пробудила в любительнице изящных искусств вдохновение.
После войны княгиня снова наслаждалась танцами, песнями и вином, но стихов почти не писала.
Само желание взяться за кисть уже было необычным и показывало, насколько она довольна.
«Скоро эти строки опять разойдутся по всему Цзянху».
Стихи княгини Чу неизменно распространялись по трактирам, винным домам и среди учёных.
Одни называли их низкими стихами распутницы, утопающей в роскоши.
Другие — поэзией человека, понимающего истинное изящество жизни.
После недавней войны княгиня вновь доказала себя великим полководцем, так что от Лояна до Ханчжоу множество известных людей наверняка захотят переписать новые строки.
Слуги торопливо принесли тушь, тушечницу и кисти.
Княгиня выбрала толстую кисть — почти с детский кулак.
— ...
Она долго размышляла.
Потом одним свободным движением написала четыре иероглифа.
Яркое зеркало.
«Ясное зеркало — лазурное зеркало».
Под ними появилась короткая строка:
«Чистое зеркало подобно лазурной луне».
«Красное зеркало издавна сравнивают с солнцем. Значит, лазурное зеркало можно сравнить с луной».
Теперь эти слова разойдутся по устам знаменитостей Цзянху.
Историки наверняка запишут и этот эпизод.
Княгиня Чу ещё долго разглядывала собственную надпись, а потом вздохнула:
— Знала бы, что так захочется писать, сначала потренировалась бы на бумаге. Давно не брала кисть — линии чуть кривоваты.
Что ж.
Возможно, и это тоже часть изящества.

Комментарии

Загрузка...