Глава 91: Глава тридцать пятая: Нерадивый монарх глазами Прозана

Внутри выкрашенного в белый цвет экипажа почти невозможно отыскать и намёка на излишества или декор. Вероятно, такова воля владельца. Сие продиктовано вовсе не отсутствием понимания красоты, а, напротив, чрезмерно глубоким её осознанием. Завершив встречу, король Прозана в сопровождении свиты, ожидавшей в приёмной собора, и одного молодого человека выходит наружу. Затем вместе с юношей поднимается в карету, не проронив при этом ни единого слова.

«Короля окружает море слов». Солдаты из личной охраны не могут скрыть внутреннего изумления, взирая на молчаливость монарха, которого втайне называют неисправимым болтуном. Его язык, не умолкавший даже в час кончины отца-короля, теперь замер.

Неясно, к добру сие или к худу, но нечто явно произошло. Однако вопрошать о причинах запрещено — сам воздух вокруг пропитан холодным отрицанием любых расспросов. От былой приветливости, которую правитель проявляет в обычные дни, не остаётся и следа. Деревянные сиденья кареты лишены даже суконной обивки, отчего выглядят, прямо скажем, убого. Король, заняв своё привычное место, некоторое время пристально разглядывает юношу, что хранит молчание напротив него. Унаследованные от отца каштановые волосы коротко острижены, напоминая фасон, принятый в Сантенэри. Голубые глаза юноши чуть меньше отцовских, они словно притаились в глубине глазниц. Слегка угловатая челюсть и тонкая, прямая переносица, должно быть, достались ему от матери. Этому молодому человеку уже исполнилось восемнадцать.

Фрайс-Водан фон Прозан. Он — старший сын, рождённый законной супругой, и именно ему предстоит унаследовать королевство после кончины нынешнего монарха.

— Удалось ли достичь целей, поставленных Вашим Величеством? — звучит спокойный голос сына.

Фрайс-Водан произносит это ровно, и Третий отчётливо улавливает вопрос своим ещё действующим левым ухом.

— Сколько тебе исполнилось? Восемнадцать?

Услышав встречный вопрос, никак не связанный с его собственным, юноша в недоумении опускает свои изящные брови.

— Да, отец. Мне восемнадцать лет.

— Вот как. Молодость — это благо. Через десять лет двадцативосьмилетний «Фрайс-Водан II» должен будет на равных противостоять Гловасу XIII, который окажется старше лишь на пять лет. Впрочем, юность... именно юность тебе и поможет.

Мальчишка внимательно вглядывается в лицо отца. Тот всегда считался человеком, чьи чувства легко прочесть.

Ревностный последователь ортодоксальной веры, приверженец крайнего рационализма, лидер, способный на сострадание, и в то же время — строжайший поборник дисциплины. Он походит на таинственный ларец, в который втиснуто множество противоречий и скрыта неведомая сила. Если ему что-то не по нраву — разражается криком, если же доволен — осыпает похвалами. А после — всё забывает. Или же делает вид, что забыл. Он обладает непоколебимой волей и истинной доблестью. Люди видят в нём само воплощение концепции монарха; они полагаются на него, словно на могучее дерево, обретая под его сенью покой. Однако тот никогда не проявляет терпимости к тем, кто идёт против его воли. Твёрдость духа и упрямая ограниченность в нём — лишь две стороны одной медали.

«Неужели Гловас XIII пришёлся отцу по душе?» — гадает про себя юноша.

Будь оно так, король, пренебрегая всеми приличиями, вышел бы из собора под руку с правителем Сантенэри. А если бы тот ему не понравился? Тогда бы Фрайс III вихрем заскочил в карету, едва не сбивая с ног вассалов и солдат, изрыгая на всех мыслимых имперских наречиях самые изощрённые ругательства.

Однако отец «Водана» не совершает ни того, ни другого — он идёт размеренным шагом, хранит молчание, а его лицо застыло аки маска каменного изваяния.

— Каким предстал перед вами Его Величество Гловас XIII?

— Мм? А-а, он просто трус. Сначала изрекал громкие слова, но при этом порой содрогался всем телом.

— Это кажется излишне суровым суждением. Немногие способны сохранять полное спокойствие, представ перед взором Вашего Величества. Тем более тот, кто почти не отличается от меня возрастом.

Государь, ощутив в льстивом ответе сына некую фальшь, умолкает. Он закрывает глаза и медленно поглаживает щёку. Тот Гловас XIII, с которым только что общался Фрайс, выглядел как неопытный актёр, из последних сил пытающийся исполнить доверенную ему роль. По крайней мере, так должно быть.

Но так ли это на самом деле? Если так, то отчего в груди монарха поселилось это чувство неопределённости? Почему он, привыкший решать сложнейшие споры силой слова или меча, не может просто отмахнуться от Гловаса как от «зелёного юнца»? Почему не получается признать его заурядным, ничем не примечательным исполнителем? Тот мальчишка, с которым он когда-то обменивался письмами, утратил свою чистоту и набрался поверхностной житейской мудрости. Следовательно, стал «удобным противником».

Но и это так ли на самом деле? Король Гловас совершенно точно чего-то боится. Но направлен ли сей страх на собеседника? Сработало ли намеренное давление? Нет, скорее всего, Гловас просто пропускал напор сквозь себя.

Спустя мгновение Фрайс III вновь являет миру свои огромные глаза.

— Нет... нет. Сын мой, я ошибаюсь. Господин Леруа вовсе не боится меня, он охвачен ужасом перед чем-то «иным».

Наследный принц замирает в ожидании продолжения.

Тех, кто трепещет перед именем «Великого Фрая», великое множество, в сём нет ничего удивительного. Будь король Сантенэри одним из таких юношей, его добросердечный отец наверняка бы постарался смягчить сердце молодого правителя, направил бы его по верному пути и, пребывая в прекрасном расположении духа, воскликнул: «У этого малого есть потенциал!».

Однако всё иначе.

— Те глаза... — наконец начинает Фрайс, и его речь ускоряется, словно пробуждающиеся воспоминания подгоняют слова. — Это взор солдата, стоящего на пороге смерти. Ты ведь тоже видел такое? Головой человек понимает, что спасения нет. Но в нём живёт воля, заставляющая отчаянно сопротивляться. Окутанный первобытным страхом, всё же находит в себе силы подняться. Вот оно! Да, именно оно! Я рассказывал тебе о том отступлении при Линонии? Когда враг прорвался к самой ставке, и я уже приготовился к смерти. Тогда бежал без оглядки. Спрятавшись в лесу, перевёл дух и увидел одного из своих солдат — тот умирал, в спину попало человеку несколько пуль, надежды не было никакой. И всё же в его глазах горел яростный свет. Он сопротивлялся, хотя его едва не поглотили слёзы ужаса. Точно! У него был тот же взгляд! — юноша в немом оцепенении смотрит на отца, который в порыве возбуждения хлопает ладонями по коленям. — Что это? Чего он боится? Не меня. Чего-то другого. Послушай, Водан, чего может так сильно бояться двадцатитрёхлетний король? — сын не может ответить на этот вопрос. Да и отец вовсе не нуждается в ответе. — Тут явно что-то кроется. Смерть? Смертельная болезнь? Неужели господин Гловас поражён недугом... Эй, стой-ка!! — король во всё горло кричит кучеру. Разогнавшуюся карету невозможно остановить мгновенно. Пока возница плавно замедляет ход, монарх продолжает неистово вопить. — Живее! Немедленно останови! — и прежде чем экипаж замирает окончательно, он распахивает дверцу и подзывает одного из сопровождающих кавалеристов. — Ты!! Пусть посол всё разузнает. Каждую мелочь, касающуюся здоровья короля Сантенэри. Слышишь, абсолютно всё! Приступайте немедленно. Это приоритетный королевский указ. Прямо сейчас! Скачи в Штрофу, пошёл! — получив приказ, больше похожий на яростный рык, группа всадников срывается с места и скрывается вдали. Проводив их взглядом, правитель, тяжело дыша, вновь опускается на сиденье. — Я заблуждался на его счёт, Водан. Похоже, у господина Леруа такая же твёрдая вера, как и у нас. Он принимает предначертанную «историю» и при сем вменяет себе в обязанность делать всё возможное. Зная, что финал неизменен, смиренно идёт вперёд, веря, что достигнет края Божьих риз. О, как это благородно!

— Но ведь Сантенэри принадлежат к ортодоксам...

— Нет никаких ортодоксов! Достаточно иметь Сказание, дарованное Господнем. Какой смысл в проповедях первосвященников? И подумать только, что именно король Сантенэри, находящийся в самом сердце Ортодоксальной Церкви понимает истину. Просто чудесно! — внутреннее пространство кареты не так велико, даже если в ней едет король. И сейчас оно буквально наэлектризовано возбуждением Фрайса III. Король устремляет свои огромные очи на сына.

— Ты тоже отправляйся в Штрофу, встреться с великим герцогом Акиан. Как только прибудем, сразу выезжай. Ты понимаешь, к чему клоню?

— Если ваши предположения верны, Ваше Величество, то те странности в Тайном совете...

— Да-да, именно. Ты всё верно схватываешь. Хорошо. Те действия казались необъяснимыми, но если всё так, то поступки господина Гловаса обретают смысл. Это смена династической линии.

— В таком случае, как быть с нынешним соглашением? Объявить его недействительным?

— Нет. Знаешь, как господин Леруа меня назвал? «Главарём наёмников». Он всё прекрасно понимает. Так и есть. Нашей стране тоже пора завязывать с этой войной... — король редко умолкает на полуслове. — Долго мы так не протянем.

* * *

Парл Жанвиль служит королевским кучером уже два года. Тот факт, что юноша из среднего сословия, не имеющий высоких связей, получил столь важную должность, объясняется вовсе не его выдающимися навыками. Причина кроется лишь в его привлекательной внешности. Кучер — это, если угодно, «лицо» экипажа. Аристократы нанимают статных юношей, чтобы те становились украшением их выездов. Такова обыденная роскошь, принятая не только в Сантенэри, но и среди знати и богатых горожан по всему континенту. Король вряд ли стал бы лично вмешиваться в выбор кучера. Вероятно, просто принял это решение с полным равнодушием.

В свой первый рабочий день Парл впервые увидел монарха: король со стрижеными волосами цвета светлого золота и сияющими изумрудными глазами; поверх серого дорожного платья у него накинут большой плащ Леруа — так называемый «карур».

Молодой человек распахивает дверцу кареты. Возможно, от волнения он приложил чуть больше сил, чем следовало. Король должен был просто скрыться внутри, а кучер — закрыть за ним дверь. По крайней мере, Парл ожидал именно этого. Однако всё пошло иначе — король повернулся к нему и произнёс:

— Благодарю, господин Жанвиль. Надеюсь на наше доброе сотрудничество.

Парл не смог вымолвить ни слова и лишь почтительно склонил голову.

«Король Сантенэри знает меня по имени?» — сие стало для него совершенной неожиданностью, представить которую было крайне трудно.

С тех пор он сопровождал короля почти в каждой поездке. Монарх редко пускает в свою карету посторонних. Он не любит, когда внутри находятся даже сопровождающие его камергеры. Оттого в большинстве случаев карета становится местом, где присутствуют лишь двое: Парл и молодой Гловас. Впрочем, это не означает, что они часто беседуют. Всё ограничивается короткими приветствиями при посадке или высадке.

— Сегодня холодно, не мерзнут ли твои руки?

— Ну и ливень сегодня. Прости, что заставляю тебя ехать в такую погоду, но полагаюсь на тебя.

Такие фразы иногда долетают до сердца Парла.

В пути король часто спит. Кучер не видит сего напрямую, посему лишь предполагает. Однако, когда по прибытии на место король не выходит на стук, Парлу приходится открывать дверь и будить его. Подобное поведение считается непозволительным, но раз сам пассажир попросил об этом, делать нечего. Так случилось и на обратном пути из Изана, когда они миновали земли Штубирга и добрались до постоялого двора в пределах Сантенэри.

Парл трижды стучит в дверь, но ответа не следует. Желая сообщить о прибытии в пункт назначения, он, как обычно, открывает дверь и заглядывает внутрь. Там видит нечто, напоминающее кокон гусеницы: король сжался в комок, обхватив голову обеими руками и уткнувшись лицом в живот, от этого дрожащего мясного шара отходят две «палки» — его ноги, которые мелко-мелко вибрируют.

— Ваше Величество? Ваше Величество?!

Парл запрыгивает в карету и касается плеча короля.

Вообще-то подобное поведеение строжайшее табу, однако ему не раз приходилось расталкивать монарха, когда тот засыпал мертвецким сном после вечерних приёмов. В такие моменты король всегда смущённо улыбался и просил: «Только не говори ничего моей жене». Иногда Парл позволял себе даже шутливую вольность:

— А если королева станет меня ругать, заступитесь?

— Конечно, ибо Жанвиль — мой верный союзник.

Но в тот день король вовсе не спал — в ответ на голос юноши этот «кокон» разворачивается изнутри, являя взору своё искажённое нутро, лицо короля Сантенэри медленно поворачивается на звук. Его глаза, обычно ясные и напоминающие блеском драгоценный изумруд, теперь лишены всякого благородства то лишь бесчисленные лопнувшие сосуды пачкают своим кровавым цветом взор монарха.

— А-а, господин Жанвиль. Приехали? Я сейчас выйду... Спасибо тебе.