За стенами обители Возвращения к Истине, перед свежим могильным холмом, Цзян Ван открыл глаза.
Крошечная серебряная луна опустилась на его правую ладонь, отпечаталась сияющей меткой и мгновенно исчезла.
Однако юноша по-прежнему отчетливо ощущал ее присутствие. В этой метке не крылось никакой сокрушительной мощи — она лишь проявлялась по воле владельца, связывая его с Лунной обителью Тайъинь и перенося духовное чувство в таинственную и непостижимую Иллюзорную обитель Тайсюй.
Цзян Ван не стал долго блуждать по миру иллюзий: глухая пустошь за пределами города вовсе не подходила для спокойного познания тайн.
Да и помимо того, что после затухания остаточных волн от недавней схватки великих мастеров сюда из Фэнлиня могли прибыть практики, дабы разведать обстановку, у самого Цзян Вана имелось дело куда более безотлагательное.
Если он не сбился со счёта, ровно через три дня начинался отбор учеников во Внутренний двор Академии Дао города Фэнлинь.
Стоит упустить этот момент — и другой возможности уже не сыскать: возможности свершить возмездие.
Ведь только воспитанники Внутреннего двора по-настоящему признавались государством Чжуан в качестве учеников Академии. А учеников Академии нельзя было бесчестить и унижать, не говоря уже о пролитии крови и убийстве!
Бросив прощальный взгляд на полуразрушенное святилище, где он так долго цеплялся за жизнь, терзаемый смертоносным ядом, Цзян Ван зашагал прочь, озаряемый холодным светом луны.
Перед воротами заброшенной обители буйно разрослась дикая трава. Налетевший порыв ветра раздвинул стебли, и лунный свет упал на старую вывеску, много лет пролежавшую на земле. Иероглифы на ней почти стерлись, но два знака — «Хуаньчжэнь»1 — все еще смутно различались на ее поверхности.
Холодный свет луны озарял ветхую обитель и свежий могильный холм, а в шелесте потревоженной ветром листвы чудился чей-то далёкий, затерянный вздох.
* * *
Город Фэнлинь на самом деле вовсе не был мал — для многих поколений, родившихся и выросших в его стенах, он и вовсе казался целым миром.
Если не считать главу города, вершившего волю государства Чжуан, истинными владыками этих земель издревле были три великих клана: Чжан, Фан и Ван.
Глубокой ночью скрипнула задняя дверь Павильона Ицуй2. Под звонкое кокетливое хихиканье округлой, статной куртизанки наружу, покачиваясь, выбрался мужчина в длинном халате чаншань3 с боковыми разрезами. Тяжёлый хмельной дурман, исходивший от него, лишь сильнее подчеркивал его раздутое самодовольство.
Звали его Фан Дэцай.
Эта фамилия — «Фан» — стоила немалых трудов: его предки служили господам на протяжении трёх поколений, начиная со времён деда, пока родовой дом Фан наконец не удостоил их чести носить эту фамилию. И лишь благодаря тому, что он стал доверенным слугой и правой рукой хозяев, он не знал нужды в деньгах и мог позволить себе каждый месяц заглядывать в столь сладкий омут страстей, как Павильон Ицуй.
Напоследок бесцеремонно сжав податливые бёдра прильнувшей к нему девицы, он пьяно расхохотался и зашагал прочь по переулку.
Пышнотелая куртизанка с напускным смущением и обидой поглядела ему вслед, жеманно проворчав пару ласковых упрёков. И лишь когда его силуэт скрылся за поворотом, она брезгливо сплюнула на землю: «Пёс, что мнит себя хозяином...» — и небрежно захлопнула заднюю дверь.
Оттого-то она и не заметила, как прямо за Фан Дэцаем, точно безмолвная тень, сливаясь с ночной мглой, неотступно следовала фигура в рваном тряпье.
* * *
Фан Дэцай всё же был не чужд воинскому ремеслу: едва почуяв неладное, он резко развернулся, занося кулак для встречного удара. Однако хлесткая пощечина противника в прах разбила его боевую стойку.
В следующий миг чья-то железная хватка сомкнулась на его горле: мужчину оторвало от земли и с глухим стуком впечатало в каменную стену.
Но куда сильнее вспыхнувшей на щеке острой боли и подступившего удушья его парализовал неописуемый ужас перед лицом, что сквозь хмельную пелену проступало всё отчетливее.
Спокойным, невозмутимым и мягким — лицом Цзян Вана.
— Цзян... Цзян... — выдавил Фан Дэцай из сдавленного горла, в неописуемом ужасе сипя и задыхаясь.
— Кто отдал тебе приказ: клан Фан или лично Фан Пэнцзюй? Кто ещё замешан в этом деле? Какой яд ты подсыпал в вино? И как именно ты вышел на недобитых разбойников с Западной горы?
Цзян Ван размеренно, без тени спешки задал каждый вопрос и лишь за мгновение до того, как Фан Дэцай потерял бы сознание от нехватки воздуха, небрежно разжал пальцы:
— А теперь говори. Не торопясь.
Он поднял взор к ночному небу:
— Времени у нас предостаточно.
Ночной ветер лениво гнал по небу облака, заслонившие холодный свет луны, и негромкая речь в этом глухом переулке струилась тихо и жутко, словно перешептывание злых духов из глубин Диюя4.
В эту ночь ясный месяц застыл в вышине, холодный вихрь вздымал дорожную пыль, а тот, кому суждено было сгинуть, уже ступил за городские врата.
* * *
Когда утреннее солнце залило золотом поднебесье, Цзян Ван уже стоял перед вратами Академии Дао города Фэнлинь.
В государстве Чжуан учение Дао почиталось главным духовным оплотом, а потому и величайшее могущество практиков брало начало в даосских вратах, ярким свидетельством чему служили Академии Дао, раскинувшиеся по всем городам трёх округов.
Для жителей страны Академия служила главным истоком на пути совершенствования, а для учения Дао — всевидящим оком, взирающим на владения Чжуан. Не вкусив даосской науки в её стенах, даже наделённый властью сановник не имел истинного веса в глазах людей.
Если брать весь город Фэнлинь, то благороднейшим местом являлась вовсе не поместье главы города и не владения трёх великих кланов, а именно Академия Дао города Фэнлинь.
Даосская традиция Чжуан брала начало от священной ветви Юйцзиншань5, чьи каноны превыше всего ставили строгость и пышность священных обрядов. Оттого и Академия Дао поражала царственным величием: пара львов из нефрита снежной луны у центральных ворот одним своим видом внушала трепет и благоговение.
Нефритовый блеск из львиных очей падал на ветхие лохмотья Цзян Вана. Он лишь наскоро ополоснул лицо да небрежно перевязал растрепавшиеся волосы на затылке... однако это не могло перебить въевшийся за дни нищенства кислый смрад лохмотьев и грязи.
И всё же у распахнутых врат Академии он замер с гордо вскинутой головой — прямой, несокрушимый, точно вековая сосна на горных утесах.
Стоявший на страже ученик Внешнего двора раз за разом протирал глаза, прежде чем неверяще воскликнул:
— Цзян... старший брат Цзян?!
Цзян Ван вежливо кивнул:
— Здравствуй, младший брат У.
Среди всех учеников Внешнего двора Цзян Ван яростнее всех бросал вызов смертельной опасности и выполнил для Академии бесчисленное множество тяжелейших поручений. Не нашлось бы ни одного ученика, пробывшего во Внешнем дворе дольше года, кто не знал бы его в лицо.
Младший брат У развернулся и со всех ног бросился в глубь Академии, взволнованно крича во весь голос:
— Старший брат Цзян Ван вернулся! Старший брат Цзян Ван вернулся!
Не прошло и пары мгновений, как к вратам хлынула толпа учеников Внешнего двора, заполнив всё пространство у входа; приветствия старших и младших братьев по обучению слились в непрерывный гул — столь глубоким уважением пользовался Цзян Ван среди учеников Внешнего двора.
* * *
Среди собравшихся у врат учеников особо выделялись несколько — даже в этой тесноте людской поток инстинктивно расступался, давая им дорогу.
— Цзян, паршивец этакий! Куда тебя черти унесли на столько дней?! Я ж, грешным делом, решил, что ты сгинул!
Кричавшим во всю глотку оказался Ду Еху. Его могучий стан натягивал тренировочное ханьфу7 до треска швов, а суровый лик сплошь зарос густой щетиной. Встань он рядом со сверстниками — и по одному лишь лицу выглядел бы старше окружающих на пару-тройку зодиакальных кругов6. Прими его кто за главаря разбойников, пришедшего с горы — никто бы не усомнился, ведь в нем не было ровным счетом ничего от восемнадцатилетнего юноши.
Из-за того, что рос он чересчур торопливо, люди прозвали его «скоропостижно заросшим».
Словно огромный медведь, он выломился из толпы и стиснул Цзян Вана в железных объятиях, нимало не смущаясь исходящей от него кислой вони, и лишь сдавленно повторял:
— Черт бы тебя побрал! Черт бы тебя побрал!
— Главное — ты вернулся!
Тем, кто это произнес, был Лин Хэ. Глаза его налились кровью, а губы подрагивали.
Его правильные черты и высокий лоб отражали внутренний покой и выдержку. Облаченный в вылинявшее до белизны одеяние практика, он стоял за спиной Ду Еху и молча смотрел на Цзян Вана; в его мягких глазах сквозила немая усталость многих бессонных ночей.
И лишь один на редкость красивый юноша, подойдя ближе, сперва окинул Цзян Вана оценивающим взглядом с головы до пят и только затем, указав на его лохмотья, с усмешкой протянул:
— И в какого же ободранного черта ты превратился?
Звали его Чжао Жучэн. Из всех них он обладал самой притягательной внешностью, на его губах играла легкая, почти ветреная улыбка. Но лишь близкие друзья могли разглядеть за ней едва заметный блеск непролитых слез.
Все они были совершенно разными по натуре и облику, однако каждого связывала с Цзян Ваном готовность отдать жизнь за друга. В опасных испытаниях Внешнего двора они плечом к плечу преодолели сотни смертельных преград, сплотившись в нерушимое братство.
Однако взгляд Цзян Вана скользнул поверх их плеч, устремившись к стоявшему в толпе статному юноше, чьи глаза, казалось, тоже слегка покраснели.
Одетый в шелка и украшенный нефритом, он хранил молчание и не шевелился, и стоило ему просто застыть на месте, как он невольно становился истинным средоточием всей толпы.
— Пэнцзюй, прошло пятьдесят семь дней, — Цзян Ван чеканил каждое слово почти по слогам. — Я каждый день думал только о тебе.
— Только о Пэнцзюе?! А о втором брате ты, получается, совсем не думал?! — Ду Еху затряс Цзян Вана за плечи, поднимая невообразимый шум на весь двор.
Но Лин Хэ и Чжао Жучэн вмиг помрачнели и замолчали.
Пятьдесят семь дней — срок чересчур точный и зловещий: от сегодняшнего утра до рокового дня, когда Цзян Ван сгинул без вести, минуло ровно пятьдесят семь дней.
Фан Пэнцзюй, с малых лет купавшийся в роскоши, с улыбкой шагнул вперед:
— Главное — ты вернулся. Все эти дни мы безумно за тебя тревожились.
— Вот как?.. — Цзян Ван тоже слабо улыбнулся: — Не увидев мой остывший труп своими глазами, как ты мог не тревожиться?
* * *
Лицо Фан Пэнцзюя мгновенно переменилось:
— Третий брат, что ты такое говоришь?! Когда с тобой случилась беда, мое сердце сгорало от тревоги! Я разослал людей повсюду, лишь бы отыскать тебя!
Цзян Ван глухо и холодно обронил:
— Потому я и показался на людях лишь сегодня.
— Цзян Ван! На тебя напали недобитые разбойники с Западной горы, об этом знает весь город! Неужто ты заподозрил меня?! — лицо Фан Пэнцзюя залилось краской от обиды и праведного гнева. — Пятеро храбрецов Фэнлиня всегда были ближе родных братьев! Ты что, поверил чьим-то грязным сплетням?
Лин Хэ, Ду Еху, Цзян Ван, Фан Пэнцзюй и Чжао Жучэн — эта пятерка являлась лучшими среди учеников Внешнего двора Академии Дао города Фэнлинь. Схожие по духу и благородным стремлениям, они плечом к плечу искореняли разбойников, делили между собой радости и беды, отчего их прозвали «Пятью храбрецами Фэнлиня».
Ощутив, как в воздухе повисло гнетущее напряжение, собравшиеся у врат ученики Внешнего двора забеспокоились.
— Неужели Фан Пэнцзюй правда погубил Цзян Вана?
— Да не мели чепухи! Фан Пэнцзюй всегда отличался верностью и благородством, разве пошел бы он на такую низость? Тут явно какое-то недоразумение!
— Что-то непохоже... Старший брат Цзян — не тот простофиля, которого можно обвести вокруг пальца.
В толпе нарастал сдавленный шепот.
— Ван-эр8, мы же свои люди, одна семья, к чему бросаться такими обвинениями! — Ду Еху впился взглядом в Цзян Вана, на его лице отразилось крайнее смятение. Дурное предчувствие сжало ему сердце, однако он понятия не имел, как остановить надвигающуюся бурю.
Лин Хэ, немного помолчав, негромко произнес:
— Третий брат, за это время тебе явно пришлось несладко, ты перенес немало невзгод. Не лучше ли сперва отдохнуть и прийти в себя? Через пару дней начнется отбор во Внутренний двор — это судьбоносный рубеж для каждого практика, к нему нужно подойти со всей серьезностью. Уцелевших разбойников с Западной горы мы уже истребили сообща; если же за этим кроется какая-то тайна, мы не спеша распутаем весь клубок. Если тебя оклеветали или затаилась кровная обида — мы, братья, непременно поможем тебе восстановить справедливость, пусть даже придется дойти до Академии округа или Государственной Академии Дао!
Он перевел дыхание и добавил:
— Но ведь Пэнцзюй — наш брат, с которым мы делили клятву на крови, и все это время его сердце сгорало от беспокойства... Я уверен, здесь закралась какая-то ошибка. Быть может, кто-то намеренно сеет между нами вражду...
— Старший брат, — негромко перебил его Цзян Ван. — Разве я хоть раз бросал слова на ветер? Этой братской дружбой я дорожу ничуть не меньше твоего. И если сегодня я говорю прямо, значит, так оно и есть на самом деле.
— Фан Пэнцзюй! — Цзян Ван резко обернулся к застывшему юноше в дорогих шелках и указал за спину: — Надеюсь, когда этот ящик откроется, ты сможешь держать ответ с той же непоколебимой уверенностью!
Лишь тогда окружающие обратили внимание, что позади Цзян Вана стоял массивный деревянный ящик.
— Что бы ни случилось, я, Фан Пэнцзюй, вовек не подниму руки на друга! — Фан Пэнцзюй замешкался лишь на мгновение, после чего решительно выступил вперед: — Я лично посмотрю, что за лживую улику подбросили третьему брату, раз он усомнился в собственном названом брате!
Широким шагом он подошел к ящику за воротами, выхватил из ножен на поясе длинный меч и одним взмахом клинка откинул тяжелую крышку!
Внутри показался человек, связанный по рукам и ногам крепкими веревками; рот его был забит грязным тряпьем, а при виде Фан Пэнзюя в его глазах вспыхнул безумный ужас, и он отчаянно бился, не переставая мычать.
Ду Еху и Лин Хэ разом застыли: они без труда узнали в пленнике Фан Дэцая, доверенного слугу Фан Пэнцзюя.
— В тот день твой слуга доставил мне письмо, уверяя, будто ты приглашаешь меня в башню Ваньюэ испить вина. Когда я пришел, тебя на месте не оказалось, и он предложил мне отведать пару чаш благородного напитка, присланного лично тобой. А в том кувшине был яд... «Порошок, разделяющий Инь и Ян».
Цзян Ван продолжал размеренно чеканить каждое слово:
— Едва отрава сковала тело, в двери ворвались разбойники... Некогда я собственноручно разгромил их логово на Западной горе, вырезав всех их под корень. И подумать не мог, что прямо посреди Фэнлиня едва не сложу голову от рук недобитого отребья!
Ледяной голос Цзян Вана глухим эхом прокатился над площадью:
— Поэтому едва восстановив силы, первым делом я наведался к Фан Дэцаю.
Фан Пэнцзюй замер лишь на долю мгновения — и тут же его длинный меч со свистом рассек воздух!
— Тварь неблагодарная! Мой род Фан относился к тебе с величайшей милостью, а ты посмел сговориться с лесными разбойниками и подделать мое письмо, чтобы сжить со свету третьего брата!
Выпад был столь же молниеносным, сколь и смертоносным: брызнула алая кровь. Тело Фан Дэцая забилось в предсмертных судорогах, из горла вырвался захлебывающийся хрип, и он рухнул на дно ящика, затихнув навсегда, точно издохший пес. За все это время он не успел проронить ни звука в свое оправдание.
* * *
— Фан Пэнцзюй! — глупцов среди собравшихся не было; пусть Ду Еху и отличался прямодушным нравом, это вовсе не значило, что он был слеп — его тигриные очи гневно округлились, а внутри закипела ярость.
— Второй брат... — Фан Пэнцзюй опустил окровавленный меч, на его лице застыло глубокое раскаяние: — Я... гнев застлал мне разум! Я лишь желал покарать эту тварь и вступиться за третьего брата, вот клинок и опередил разум!
— Ничего страшного.
Цзян Ван невозмутимо дождался, пока Фан Пэнцзюй закончит свое представление, и лишь затем извлек из-за пазухи исписанный мелким почерком лист бумаги:
— Здесь чистосердечное признание Фан Дэцая, скрепленное его отпечатком пальца... Четвертый брат, не желаешь ли взглянуть?
Лязг!
Фан Пэнцзюй небрежно отбросил меч в сторону и с глухим стуком рухнул на колени:
— Мне незачем смотреть, я и без того знаю, что там написано! Скажу лишь одно: бандиты с Западной горы не оставили мысли погубить нас и отомстить за былые обиды! Не знаю, какую цену они посулили Дэцаю, раз эта неблагодарная тварь пошла у них на поводу! Но, третий брат, поверь мне: я всегда поступал открыто и честно, разве опускался я до подлости? Как бы то ни было, раз беда пришла от руки Фан Дэцая, мой род Фан непременно загладит эту вину перед тобой! Я объявлю награду в сотню тысяч монет и истреблю всю нечисть в радиусе ста ли, дабы утолить твой праведный гнев!
В толпе учеников Внешнего двора тоже послышались голоса:
— Прислушайся, старший брат Цзян! «Пять храбрецов Фэнлиня» — истинные герои и гордость нашей Академии, не поддавайся на козни подлых завистников!
— Когда моя матушка тяжело заболела, старший брат Фан без лишних слов помог мне деньгами на лекарей. Не верю я, что он способен на такую низость.
Кто-то даже с омерзением плюнул на труп Фан Дэцая:
— Смерть этого подлого раба — слишком легкая кара! Он не только очернил доброе имя старшего брата Фана, но и растоптал братские узы «Пяти храбрецов». Будь он жив, я бы собственноручно изрезал его на тысячи кусков!
— Братья, довольно слов! — Фан Пэнцзюй взмахом руки пресек пересуды толпы и, приблизившись на коленях, с неподдельной скорбью воззрился на Цзян Вана: — Когда третий брат сгинул, я поднял людей и прочесал все окрестности, а по ночам в слезах просыпался от кошмаров! О моей преданности третьему брату ведают все, Небо и Земля мне свидетели! И пусть совесть моя чиста, но не доверься я Дэцаю, а третий брат — мне, разве представился бы этой твари случай нанести удар? Вся вина лежит на мне, и я готов один понести за нее ответ!
Голос его дрожал от волнения:
— Я готов отдать все сокровища из своей личной казны, дабы искупить страдания третьего брата; готов принять удары плетью, дабы понести кару за слепое доверие; готов в одиночку отправиться в поход против разбойников и поклясться истребить остатки шайки с Западной горы! И пока жив хоть один из них, я не ступлю за городские ворота!
— И я пойду на это не ради искупления вины — третий брат едва не расстался с жизнью, и такую рану не загладить ничем! Просто мы братья, и я вовек не прощу самого себя!
Фан Пэнцзюй уже не сдерживал рыданий и сквозь сжатые зубы выдавил:
— Если... если третий брат все еще не может унять свой гнев, тогда возьми этот длинный меч и срази меня одним ударом! Пэнцзюй примет смерть без единого упрека!
Все взоры невольно обратились к брошенному на землю окровавленному клинку.
— Старший брат Фан, опомнись!
— Разве подобает истинному воину столь легко разбрасываться собственной жизнью?!
При виде столь душераздирающего зрелища свидетели дрогнули сердцем и принялись наперебой отговаривать его.
Даже Лин Хэ после долгого молчания не выдержал:
— Третий брат, четвертый брат... постойте...
Цзян Ван взмахнул изодранным рукавом и с гордо расправленными плечами шагнул вперед:
— Пэнцзюй, некогда я принял за тебя немало ран, но и ты не раз заслонял меня своей грудью. Мы впятером вместе шли сквозь жизнь и смерть... Но если братья берутся за клинки — горечь этой вражды будет преследовать нас до конца наших дней!
Братья застыли в тяжелом молчании. Клятва братства, единый путь... Яростные схватки плечом к плечу, редкие минуты беззаботной радости, молча проглоченные кровь и слезы... Такое под силу измерить лишь прожитым годам.
Разве способно лезвие меча разрубить узы тех, кто вместе делил жизнь и смерть?
— Третий брат... — Фан Пэнцзюй заливался слезами, задыхаясь от рыданий: — Во всем виноват лишь я, твой непутевый младший брат! Не следовало мне слепо верить подлому слуге и едва не погубить тебя по собственной глупости! Все эти дни... все эти дни...
— Но раз уж ты сам заговорил об этом, Пэнцзюй! — негромко и размеренно произнес Цзян Ван: — Тогда третий брат... исполнит твою волю!
* * *
Примечания:
1. Хуаньчжэнь (还真) — фундаментальное даосское понятие «Возвращение к Истине / Истинному естеству». Означает освобождение от мирских уз, иллюзий и скверны бренного мира ради обретения своей первозданной, чистой духовной природы (Чжэнь). В контексте сюжета служит глубоким символом перерождения Цзян Вана из умирающего бродяги в истинного практика.
2. Павильон Ицуй (倚翠楼, Ицуйлоу) — буквально «Терем, прильнувший к изумрудной зелени / лазурному нефриту». Традиционное классическое название для китайских увеселительных домов высокого ранга (цинлоу), где посетителей развлекали музыкой, вином, поэзией и женским обществом.
3. Чаншань (长衫) — традиционная китайская мужская верхняя одежда в виде длинного прямого халата до щиколоток с боковыми разрезами для удобства ходьбы, символ достатка и определенного положения в обществе.
4. Диюй (地狱) — загробный мир и подземное судилище в китайской мифологии и даосизме, царство мёртвых, где души грешников терпят муки за содеянное в земной жизни.
5. Юйцзиншань (玉京山) — буквально «Гора Нефритовой Столицы». В даосской космологии высшая священная обитель Верховного Владыки (Юаньши Тяньцзуня) в небесном чертоге Сюаньду. В мире новеллы — верховная даосская ветвь/школа, канонам, обрядам и духовной иерархии которой следует государство Чжуан.
6. Два-три круга (两三轮, лян сань лунь) — традиционный китайский двенадцатилетний зодиакальный цикл (один «круг» / лунь = 12 годам). Сказать, что человек выглядит старше на 2–3 круга, означает, что он смотрится старше на 24–36 лет (то есть на вид ему можно было дать под 40–50 лет).
7. Ханьфу (汉服) — традиционный комплекс китайского костюма со свободным кроем, запахивающимся воротом и широкими рукавами, использовавшийся в том числе в даосских обителях и школах боевых искусств (в оригинале — тренировочное одеяние ляньгунфу / 练功服).
8. Ван-эр (阿望, А-Ван) — ласковая форма обращения с использованием суффикса «-эр» (儿) / префикса «А-» (阿), подчеркивающая теплоту, неформальную близость и братские узы между практиками.

Комментарии

Загрузка...