Перед началом пира Цинь Тянь испытывал самые восторженные ожидания.
Двадцать лет! Двадцать лет в горах, где питался лишь дикими ягодами, травами да пресной жареной дичью – и вот наконец ему выпал шанс отвезти душу за нормальной человеческой трапезой.
По дороге он даже успел нарисовать в воображении роскошный пир с царского стола Великой Цинь: диковинные деликатесы со всех концов света, изысканные блюда, от аромата которых текут слюнки.
Но суровая реальность отвесила ему звонкую пощечину.
Цинь Тянь подцепил палочками кусок жареного мяса, отправил в рот, пожевал, и лицо его приняло весьма сложное выражение.
Вкус… как бы это помягче выразиться?
Не то чтобы несъедобно, но хорошим это назвать язык не поворачивался.
Мясо прожарилось, корочка слегка обуглилась, внутри оно даже оставалось сочным.
Беда была в том, что, кроме соли, в нем не было никаких приправ.
Ни зиры, ни перца, ни бадьяна, ни корицы, ни соевого соуса.
Все эти пряности появятся в Китае много позже, а в эту эпоху их попросту не существовало.
Сама соль отдавала горечью – очевидно, технология очистки была несовершенной, и примеси оставались в осаде.
Горьковатая соль на куске мяса давала специфический привкус…
Цинь Тянь мог сказать лишь одно: это было лучше той пресной травы и мяса без единой крупицы соли, что он ел в горах, но лучше лишь на самую малость.
Он отведал вареной баранины.
Мясо разварилось прекрасно, бульон был белым, но вкус оставался бедным – кроме естественного вкуса самого мяса да соли, различить что-либо было трудно.
Ни имбиря, чтобы заглушить запах, ни лука для аромата, ни рисового вина для утонченности.
Вообще-то имбирь и лук уже использовались как пряности в эпоху Сяньцинь.
Но в этой похлебке имбиря пожалели, специфический дух баранины остался нетронутым, и в каждом кусочке чувствовался легкий привкус сальной вони.
А вот просяная каша оказалась неожиданно хороша: золотисто-желтое пшено разварилось в меру, текстура была густой и нежной, с легким ароматом зерна.
Впрочем, без каких-либо дополнений одна лишь каша тоже казалась пресной.
Зато вино стало приятным сюрпризом.
Крепкое, чистое, мягкое на вкус, с едва уловимой сладостью ферментированного зерна – оно пилось куда лучше тех дешевых бутылочных водок из его прошлой жизни.
Цинь Тянь опрокинул еще парочку чарок, чувствуя, как тепло разливается от горла до самого желудка, доставляя истинное наслаждение.
Он мысленно поставил этой «императорской трапезе Великой Цинь» оценку.
Пять баллов из ста возможных.
Что ж, он явно переоценил действительность.
Яркая и разнообразная гастрономическая культура будущих веков формировалась трудами бесчисленных поколений на протяжении двух тысяч лет.
Чжан Цянь в эпоху Хань привез из Сиюя виноград, грецкие орехи, кунжут и бобы.
Шелковый путь эпохи Тан подарил Китаю шпинат, баклажаны и инжир.
В эпоху Сун кулинарное искусство сделало гигантский скачок, войдя в моду жарку и тушение на сильном огне.
А привезенные в эпоху Мин из Америки перец, картофель, кукуруза и батат окончательно изменили рацион китайцев.
Сейчас же на дворе стояла эпоха Цинь.
Само понятие жарки на сковороде еще не было изобретено.
В период Цинь и Хань пищу в основном варили, запекали или готовили на пару, а обжаривание в масле получит массовое распространение лишь при Сун.
Что же касается вожделенного перца, зиры и черного перца, то они мирно произрастали в Новом Свете и на Индийском полуострове, отделенные от здешних мест морями и горами, а главное – пропастью в два тысячелетия времени.
Цинь Тянь молча пережевывал кусок мяса, сохраняя на лице безмятежное и отрешенное выражение, в то время как внутри него горько плакала душа.
Он вдруг с тоской вспомнил хого, шашлыки и острые лапшичные супы из прошлой жизни, а под конец поймал себя на мысли, что с умилением вспоминает даже ту еду из студенческой столовой, над которой они с товарищами издевались все четыре года.
Ладно, хоть что-то поели, и на том спасибо.
Цинь Тянь взял себя в руки и продолжил трапезу.
Он ел не спеша, с полным достоинством, что разительно отличалось от осторожной манеры приближенных сановников.
Те продолжали краем глаза следить за ним, робко протягивая палочки к блюдам, словно опасаясь, что земная пища может оскорбить небожителя.
Ин Чжэн сидел на возвышении; его личный стол ломился от яств, но ел он мало.
Его пронзительный взгляд то и дело скользил по шатру, подмечая каждое движение и каждый отблеск чужих эмоций.
Осторожность Ли Сы, наблюдательность Мэн И, маска спокойствия Чжао Гао, угрюмость Хухая, а также смеси благоговения и любопытства на лицах остальных чиновников – ничто не укрылось от его глаз.
Когда всеобщее внимание вновь сошлось на фигуре Цинь Тяня, Ин Чжэн отставил бронзовую чарку и слегка кашлянул.
В шатре мгновенно воцарилась тишина.
Все опустили палочки, прекратив жевать.
Ин Чжэн поднялся со своего места.
Ростом он обладал выдающимся, и в тот момент, когда он встал, весь просторный шатер будто бы стал ниже.
Его лицо сияло здоровьем, глаза горели огнем, а голос звучал раскатисто.
─ Одиночество ныне объявляет… – он сделал небольшую паузу, обведя взглядом каждого присутствующего и зафиксировав взор на Цинь Тяне. – Возвысить пресветлого мужа Цинь Тяня в чин Гоши Великой Цинь!
Тишина в шатре длилась лишь мгновение, а затем все поднялись как один.
Ли Сы среагировал первым.
Он взял свою чарку, повернулся к Цинь Тяню, почтительно согнулся в поклоне, подняв чарку выше бровей, и произнес звучным голосом: ─ Ли Сы приветствует Гоши.
Мэн И тут же последовал за ним: подхватив чарку и отвесив глубокий поклон, он произнес с еще большим жаром: ─ Мэн И приветствует Гоши.
Затем поднялись остальные чиновники – один за другим, словно волна за волной.
Кто с вином, кто с пустым поклоном, каждый выражал почтение по-своему, но степень подобострастия у всех была удивительным образом едина.
Цинь Тянь отложил палочки, встал и слегка кивнул собравшимся в знак ответного приветствия.
Ин Чжэн, наблюдая за реакцией Цинь Тяня, остался доволен.
Ни дерзости, ни излишней гордыни – именно так и подобает вести себя истинному гоши.
А те прорицатели и алхимики при малейшей милости падали ниц и бились лбами о землю, выказывая такую раболепную благодарность, что на них тошно было смотреть.
Цинь Тянь был совсем другим.
Ему не нужно ни перед кем лебезить, потому что он ничего не просил ни у одного из смертных.
Он пришел сюда не ради почестей или высоких должностей, а ради долголетия самого Ин Чжэна.
Сердце императора слегка потеплело, хотя внешне он не дрогнул ни единым мускулом. Он вновь опустился на свое место, взял чарку и произнес зычно: ─ Господа, испьем до дна во славу Гоши!
─ Во славу Гоши! – вразнобой отозвались сановники, и звонкий стук бронзовых чарок разнесся под сводами шатра.
После трех кругов вина напряжение в воздухе немного спало.
Чиновники начали перешептываться меж собой, некоторые подходили к Цинь Тяню с чарками, и тот не отказывал никому, осушая чашу за чашей без малейшего изменения в лице.
Он пил легко, держался свободно, чем резко контрастировал со всеми этими сановниками, которые перед каждым глотком делали вид, будто взвешивают на весах всю свою судьбу.
Ин Чжэн сидел во главе стола, перевел взгляд на Чжао Гао и вдруг произнес тихо, но так отчетливо, что услышали все:
─ Чжао Гао, ступай, станцуй нам что-нибудь для веселья.
В шатре вновь воцарилась тишина.
Да такая мертвая, будто кому-то крепко сжали горло.

Комментарии

Загрузка...