Нет глубины? Собачье дерьмо?
Если эта вещь – сраное дерьмо, то всё, что пишется во всей Поднебесной, не стоит даже ломаного гроша по сравнению с ним!
─ Кхе-кхе! ─
В этот момент Чансунь Чун издал за спиной отца громкий кашель.
Словно пытаясь подать родителю сигнал тревоги.
Хватит!
Раз уж лицо потеряно окончательно, придётся идти до конца!
Была не была – пойти с Хань Цю на́ мировую или сдохнуть в один день!
Чансунь Уцзи перевёл глаза и вдруг резко хлопнул ладонью по столу: ─ Хань Цю, твои стихи и впрямь хороши, назвать их потрясающими не преувеличение. Но я требовал описать личный опыт, твои собственные наблюдения и переживания! Ты же обычный деревенский парень, не говоря уж об участии в битвах, ты в руках меча сроду не держал, а значит, твои стихи высосаны из пальца! Имел я право критиковать тебя или нет?!
Чансунь Уцзи откровенно цеплялся к словам.
Пытаясь сделать хоть какой-то шаг отчаянного сопротивления.
Увы, Хань Цю вовсе не собирался давать ему поблажек.
─ Вы правы, я действительно из деревни. Но у меня в селе есть земляк, вернувшийся с воинской службы, он-то и поведал мне обо всех тяготах границы, а я, впечатлившись услышанным, и сотворил сие послание – какие тут могут быть изъяны?
─ Ты... ─
Чансунь Уцзи снова потерял дар речи.
─ К тому же, ─
Хань Цю с усмешкой продолжил: ─ Господин Чансунь, вы отвергаете пылкую молодёжь, гнобите патриотически настроенных мужей, унижали меня раз за разом и даже жаждали моей смерти. Чем же вы после этого отличаетесь от подлых варваров-иноземцев?
─ Моё искреннее стремление послужить отечеству вы назвали вымыслом – какая же это наглая ложь!
─ По моему разумению, Великая Тан должна защищаться вовсе не от внешних врагов, а от таких подлых прихвостней при дворе, как вы, господин Чансунь!
─ Ты... ─
Чансунь Уцзи зашагал назад, явно получив тяжёлый психологический удар.
Хань Цю не только разнёс в пух и прах все его претензии, но и густо сдобрил ответ насмешками и издевательствами; в этот миг великий чиновник почувствовал себя окончательно опозоренным перед лицом всего света.
Настолько, что пламя ярости взметнулось в его груди ярким костром.
Впрочем, злиться сильнее него не мог никто другой. Пожалуй, самым взбешённым человеком в этот момент был Ли Шиминь.
Сейчас он стоял за пределами площадки, и из его глаз натурально сыпались искры гнева.
Если бы Фан Сюаньлин не удерживал его под локоть, пожалуй, сегодня Чансунь Уцзи пришлось бы выдержать совместную словесную трёпку от Хань Цю и самого Ли Шиминя.
─ Этот Фуцзи, он ведь ко всему прочему Наш шурин, как он мог докатиться до того, чтобы так позорить Моё имя!
─ Ваше Величество, укротите гнев, господин Чансунь просто потерял голову от минутного помутнения рассудка.
Фан Сюаньлин покачал головой и сочувственно вздохнул: ─ Сегодня господин Чансунь публично унижен простым деревенским пареньком, его репутация полностью уничтожена – разве это не наилучшее наказание для него?
Чанлэ тоже кивнула, испытывая гордость за своего избранника.
Между тем чаша терпения Чансунь Уцзи переполнилась, и его ярость наконец вырвалась наружу.
─ Хань Цю! Ты всего лишь деревенский выскочка, ты пороху не нюхал, а твои опусы – пустая шелуха, не имеющая ничего общего с реальностью, форменная мусорная свалка!
─ Ты думаешь лишь о том, как бы вырастить зерна да набить собственный желудок, с чего это у такого ничтожества появится благородная мысль служить государству? Я никакой не подлец, это ты, щенок, бросаешься грязными обвинениями!
─ Мне стукнуло уже больше сорока, я перечитал десятки тысяч книг мудрецов, неужто я уступлю какому-то молокососу?!
Выслушав этот поток брани, Хань Цю лишь горько усмехнулся.
Надо же было умудриться вывернуть столь очевидные истины наизнанку – без чтения книг до такого уровня цинизма явно не докатиться.
Впрочем, ему нравилось наблюдать, как рушится ментальная защита Чансунь Уцзи.
Хань Цю покачал головой и вздохнул: ─ Господин Чансунь, вы меня разочаровываете.
─ Учение святых мудрецов гласит: учить всех без разбора, невзирая на происхождение. И стар и млад, богач и бедняк – каждый, кто стремится к знаниям и просвещению, способен стать опорой государства.
─ Вы, господин Чансунь, даже этого не знаете – зря только штаны протирали за книгами, да позорите учителей древности! ─
Глава 49: «Бумага! Тушь! Вино!»
─ ...да вы же позорите самого Конфуция! ─
Хань Цю демонстративно покачал головой с видом крайнего разочарования.
Урон, может, и невелик, но оскорбительный потенциал зашкаливал.
Лицо Чансунь Уцзи поочерёдно окрашивалось в синий и лиловый цвета от гнева.
─ Ты... да заткнись же ты! ─
Он, Чансунь Уцзи, занимает пост министра чинов, почитает себя знатоком тысяч томов, да к тому же приходится шурином нынешнему императору Ли Шиминю.
Среди современников мало кто мог сравниться с ним по весу и авторитету.
И вдруг какой-то сопляк открыто заявляет, что он зря учился и порочит священные заветы – кто вообще способен стерпеть подобное?!
─ Хань Цю, щенок желторотый, да как ты смеешь судить меня!
─ Да любой в Поднебесной презирает придворных подлецов и мечтает их уничтожить, с чего бы мне молчать?! ─
Хань Цю гордо выпрямился, и мощная волна энергии буквально хлынула из него вовне.
Его сокрушительный напор в одно мгновение заставил умолкнуть всех, включая самого Чансунь Уцзи.
Тот невольно побледнел.
─ Ты... да ты наглец!
─ Наглец? По-моему, наглец здесь как раз вы.
Хань Цю холодно усмехнулся: ─ Священный экзаменационный двор – и вдруг здесь терпят такое ничтожество, как вы. Думаете, я не в курсе ваших тёмных делишек с Чансунь Чуном? Воистину, все вороны поднебесной одинаково черны!
─ Ты... ты лжёшь!
Лицо Чансунь Уцзи исказилось, он поспешно принялся оправдываться: ─ Я учёный муж, как я мог опуститься до столь грязных махинаций!
─ Учёный муж! Какое громкое слово!
Хань Цю вновь ядовито усмехнулся: ─ Конфуцианство ставит во главу угла человеколюбие и заботу о ближнем. Позвольте спросить, господин Чансунь, только что вы поминали «низкородную чернь», «деревенщину» и «сопляков» – это подобает речам просвещенного мужа? До чего же лицемерно!
─ По мне так вы, господин Чансунь, не более чем благопристойный лицемер!
─ Вы утверждали, что мои стихи оскорбляют ваши глаза? Сдаётся мне, от ваших поступков меня самого тошнит!
Чансунь Уцзи отшатнулся назад под натиском слов.
В его арсенале не осталось контраргументов.
─ Ты... ты... ─
Сцена эта повергла всех присутствующих в абсолютный шок.
До чего же дерзко!
Отчитывать императорского шурина прямо в лицо – такой смелостью обладали единицы!
Чэн Чумо рядом стоял с разинутым ртом, хлопая глазами.
Он, конечно, затевал этот скандал.
И сам подлил масла в огонь.
Но что Чансунь Уцзи будет разбит в пух и прах столь сокрушительным образом – это превосходило любые ожидания.
Просто охуительно до предела!
─ Желторотый щенок, да как ты смеешь!
Окончательно потерявший рассудок от злости Чансунь Уцзи ткнул в Хань Цю пальцем и заорал: ─ Эй стража! Выгнать этого засранца! Выгнать вон! ─
В былые времена стоило ему повысить голос, как стражники рекой хлынули бы внутрь.
Но нынче творилось нечто странное.
Не было видно ни единой живой души.
Похоже, он ещё не догадывался.
Охрана за оградой давно уже была перехвачена самим Ли Шиминем.
Единственной целью было заставить его потерять лицо окончательно!
─ Ха-ха-ха! Настигла кара неправедных, сам небосвод отказался помогать тебе!
Хань Цю с презрительным видом скользнул взглядом по Чансунь Уцзи, после чего подхватил со стола кисть и звонко объявил:
─ Бумага! Тушь! Вино! ─
Его слова едва успели затихнуть, как Чэн Чумо тут же бросился расстилать перед Хань Цю лист рисовой бумаги.
Следом он принялся яростно растирать тушь.
Бумага и тушь на месте, всё готово, не хватало лишь главного.
Где же раздобыть вина?
Стоит помнить, что вокруг – экзаменационный двор.
Проносить алкоголь на территорию императорских экзаменов строжайше запрещалось.
И пока окружающие растерянно озирались в поисках выпивки, стоявшая снаружи Чанлэ вдруг заметила у пояса Фан Сюаньлина висящую тыкву-горлянку с вином.
─ Господин Фан, одолжите ваше вино на минуту. ─
Не дожидаясь ответа, принцесса сорвала горлянку с его пояса и стремительно вбежала в зал.
─ Братец, держи вино! ─
Услышав знакомый голос, Хань Цю обернулся и встретился взглядом с Чанлэ.
В этот миг в его душе пронеслись тысячи воспоминаний.
─ Как вовремя! ─
Уголки губ Хань Цю взметнулись вверх, он подхватил горлянку и сделал большой жадный глоток.
Буль-буль-буль!
Омыв горло обжигающим хмельным напитком, Хань Цю решительно взмахнул кистью и принялся стремительно выводить иероглифы на белизне бумаги.
В этот момент он больше не казался заурядным сельским пареньком, перед ними предстал настоящий

Комментарии

Загрузка...