Шэнь Сияо с полминуты не мог прийти в себя, однако его взгляд обратился к сидевшей рядом вдовствующей императрице. Та же не изменила в лице и с мягкой улыбкой произнесла:
— И то верно. По образованности и таланту Первого министра Лин в те времена во всей Поднебесной равных не было.
Услышав слова Первый министр Лин, Шэнь Сияо внезапно почувствовал вспышку беспричинного гнева. Он уже собирался подняться на ноги, но тут услышал, как вдовствующая императрица обратилась к другой гостье:
— Госпожа Лин, почему сегодня вы не привели с собой дочь?
Шэнь Сияо тогда послушно сел обратно. Лицо его оставалось спокойным, но в душе бушевали нешуточные волнения.
— Благодарю вдовствующую императрицу за заботу, но вот незадача: позавчера моя младшая дочь уехала на юг к третьему брату. Сами знаете, пройдет совсем немного времени, и тем великолепным озером, сплошь покрытым цветками лотоса, уже нельзя будет любоваться. Как раз в эту пору года ее третий брат находился на юге, вот и попросил ее приехать. Хоть я и не хотела отпускать девушку одну — мол, негоже барышне в дальний путь отправляться, — мой господин все же разрешил. Он души не чает в этой дочери, даже больше, чем в трех сыновьях, — с улыбкой произнесла госпожа Лин, и лицо ее в этот момент светилось материнской нежностью.
Вдовствующая императрица, казалось, невзначай бросила взгляд на Шэнь Сияо и продолжила:
— Поездка на юг — путь неблизкий. И впрямь досадно. Вернется — непременно покажите ее мне. Я тут во Дворце Цынин целыми днями окружена лишь пожилыми служанками, так и тянет поболтать с молодыми девушками, хоть чужой юностью согреться.
Вдовствующая императрица рассмеялась, и собравшиеся вокруг тоже дружно поддержали ее смехом.
— Разве вдовствующая императрица боится старости? Вы выглядите удивительно молодо.
— Это точно.
Шэнь Сияо про себя зевнул, а стоявший рядом Чжан Дэхай украдкой усмехнулся. По правде говоря, в прежние времена Шэнь Сияо ни за что не стал бы посещать подобные сборища; если вдовствующая императрица и звала его, то лишь ради вида перед сановниками и их родней. Пожалуй, не будь здесь той юной барышни, император ни за что не явился бы сюда и не стал бы так покорно рассиживать подле вдовствующей императрицы столь долгое время. Вот только Чжан Дэхай никак не мог взять в толк: раз уж той барышни нет, и куда она уехала — известно, да и пробыл здесь император уже немало, и вид у него скучающий, — почему же он до сих пор не сыскал какого-нибудь повода уйти?
Пока евнух предавался любопытству, Шэнь Сияо с улыбкой раскрыл складной золотой веер с нарисованными летящими ласточками на ветках, умытых весенним дождем, среди размытых грязью дорожек, и, пожалуй, чересчур неожиданно обратился к дочери чиновника У, стоявшей внизу рядом со своей матерью:
— Только что, когда я входил, я слышал, как ты декламировала стихотворение. Как там оно звучает?
Девушка слегка покраснела, вышла вперед, отвесила легкий поклон и застенчиво ответила:
— Полностью стихотворение звучит так: На беседке Суси трава зелена, кто опирается на двенадцать перил восточного ветра? Ласточки не возвращаются, весна на исходе, туманный дождь над отмелью, холодно в абрикосовых цветах.
Хотя в ее голосе звучало почтение, пара ярких глаз быстро бросила взгляд на Шэнь Сияо, неся в себе легкий намек на кокетливый призыв.
Шэнь Сияо, казалось, не заметил этого: он лишь опустил голову и, глядя на веер в своей руке, тихо прочел:
— Ласточки не возвращаются, весна на исходе, туманный дождь над отмелью, холодно в абрикосовых цветах.
Он повторно кивнул:
— Прекрасные стихи, прекрасные стихи. — Глаза его засияли. — Сама сочинила?
На лице императора заиграла мягкая, сдержанная улыбка. Этот веер он расписал пару дней назад в минуту праздного вдохновения, а затем Чжан Дэхай велел мастерам сделать из него складной веер. Императору вещица очень полюбилась, но он неизменно сожалел, что к ней никак не найдется подходящих стихов. Теперь же, отыскав эти строки, он испытал чувство, будто прошел тысячи ли в железных башмаках, а нашел все разом без малейшего труда.
— Вы ошибаетесь, император, эти строки сочинила не я. — Девушка опустила голову, ее голос чуть упал. — У вашей покорной служанки нет столь высокого таланта. У этого стихотворения совсем другой автор.
Шэнь Сияо издал удивленное «о», и в нем всколыхнулось любопытство: столь изысканные строки едва ли под силу сложить обычному человеку. Он всегда любил одаренных девушек — взять хотя бы наложницу Лю из задних покоев. Шюй-и Фэн тоже обладала прекрасным поэтическим даром, но ей недоставало живости наложницы Лю. Чжоуи Мэн в этом плане несколько проигрывала, впрочем, сказывалось ее происхождение из семьи военных, зато по характеру она удачно дополняла остальных. На прочих же он и вовсе не обращал внимания. А тот, кто сочинил эти стихи, превосходил талантом даже наложницу Лю.
— И чье же это творение? — Шэнь Сияо задал вопрос вроде бы невзначай, но в душе почему-то уже словно знал ответ.
— Эти строки принадлежат моей подруге по девичьей завесе, дочери Первого министра Лин, Лин Сюэвэй, — голос девушки стал совсем тихим.
Взгляд Шэнь Сияо опустился на сидевшую внизу госпожу Лин. На лице той играла скромная улыбка, а голос звучал беспристрастно:
— Верно, это творение моей младшей дочери. Не стоит упоминания.
Шэнь Сияо кивнул и больше ничего не сказал, но на сердце у него стало легко и радостно.
В самом деле, ее талант он ведь познал уже давным-давно, не так ли?
В памяти всплыл тот вечер: белоснежный, словно нефрит, силуэт в шелестящем бамбуковом лесу и этот мягкий, нежный, подобный журчанию ручья голос, слегка прохладный и исполненный благородства, который уже глубоко врезался в его сердце.
Лин Сюэвэй.
Ближе к вечеру Шэнь Сияо сидел во Дворце Янсинь и наблюдал, как струйка сизого дыма медленно поднимается из пасти резного зверя из червонного золота с восемью драгоценными узорами, наполняя весь покой чистым и нежным ароматом нефритового бамбука. Вернувшись в тот день из храма Цинлун, он только этот благовонный дым и воскурял во Дворце Янсинь. Вдовствующая императрица даже заглядывала к нему с расспросами: в конце концов, с самого юного возраста, взойдя на престол, он пользовался исключительно драгоценным благовонием лунсянь, а аромат нефритового бамбука — большая редкость, ежегодная дань исчисляется лишь горсткой крупиц, так что во всем дворце им почти никто не пользуется. И вот теперь он вдруг приказал слугам потратить уйму сил и времени на поиски этого аромата ради замены, что выглядело крайне необычно. Однако, вдыхая этот запах, он неизменно чувствовал себя так, будто снова вернулся в ту ночь, под ясный и прозрачный свет луны у буддийского храма, в чащу колышущихся бамбуковых теней, где перед ним стоял тот незабываемый белый силуэт — словно бессмертная небожительница, словно прекрасная мавка.
Когда Чжан Дэхай вошел с чашкой пуэра, он застал Шэнь Сияо полулежащим на драгоценном письменном столе с отрешенным выражением на лице. Главный евнух невольно испугался: за все время службы при Шэнь Сияо он привык видеть на лице молодого императора лишь холодность и невозмутимость. Теперь же правитель выглядел точь-в-точь как юноша, чье сердце кому-то принадлежит, — уже не всевышний монарх, а самый обыкновенный парень.
На сердце у Чжана Дэхая шевельнулось и светлое чувство. Он знал, как тяжела ноша Шэнь Сияо: будучи императором, тот был вынужден держать определенную маску, забывать о собственных пристрастиях, подчиняя все интересам государства, а не своим собственным. И хотя вся Поднебесная принадлежала ему, по-настоящему счастливым он себя, казалось, не чувствовал. Но теперь та самая барышня сумела отпереть императорское сердце... Впрочем, Чжан Дэхай слегка покачал головой: даже отперев его, они, судя по всему, были обречены оставаться по разные стороны...
Пока евнух предавался раздумьям, Шэнь Сияо выпрямился, снова обмакнул кисть с киноварью в тушь и принялся писать что-то на докладе-цзоуцзы. Чжан Дэхай поспешно отогнал мысли и с подобающим выражением лица шагнул ближе.
— Император, ваш пуэр, — промолвив это, он поставил изящную селадоновую пиалу с изображением великих гор и рек подле руки Шэнь Сияо. Тот лишь едва заметно кивнул, издав короткое «мда», но руки не остановил и продолжал писать. Чжан Дэхай украдкой бросил взгляд на бумагу и обомлел: почерк на докладе принадлежал не кому иному, как Первому министру Лин. Будучи евнухом, он знал, что заглядывать в государственные бумаги не положено, а потому тихонько отступил в сторону и, глядя на струившийся из звериной пасти дымок, чуть заметно улыбнулся.
Примерно через полчаса Шэнь Сияо потянулся, разминая плечи, и поднялся, массируя межбровье. Чжан Дэхай с улыбкой шагнул вперед:
— Хозяин, закончили дела?
Шэнь Сияо кивнул. Евнух сделал жест рукой, и изящная, миловидная служанка тут же поднесла большой алый лаковый поднос, покрытый сверху ярко-красной шелковой тканью с парным узором из цветов лотоса и счастливых птиц, несущих благовещение. Легкий ветерок коснулся ткани, оставляя на ней рябь, сквозь которую проступили ровные продолговатые очертания предметов.
Чжан Дэхай привычным движением принял деревянный поднос, почтительно поднес его Шэнь Сияо и тихо произнес:
— Император...
Шэнь Сияо лишь скользнул по нему взглядом, даже не приподнимая покрывало, и перевел глаза на полуприкрытое окно в стене — луна только что поднялась, за стеклом вовсю пышно цвело дерево альбиции, струя багрянец и раскидывая тонкую зелень, поистине прекрасное и изящное зрелище. Чуть улыбнувшись, он бросил:
— Идем к Жосюй.
Чжан Дэхай с понимающим поклоном удалился.
Во Дворце Хэнчжи наложница Лю сидела на мягкой тахте, рассеянно перебирая кисточку из фиолетовых шелковых нитей на белой нефритовой подвеске у пояса. Нити переплетались с серебряной нитью посередине и идеально гармонировали с ее светло-зеленым платьем в пол с вышитыми цветами мака. Ее личная служанка Пэйэр стояла рядом, прекрасно понимая причину явного недовольства на хозяйкином лице. Впрочем, за столько дней император так и не соизволил перевернуть табличку ни одной из обитательниц задних покоев; даже шюй-и Фэн и Чжаои Мэн, вошедшие во дворец раньше прочих, всего пару дней назад лишь издалека увидели императора в Императорском саду да и то не перемолвились с ним ни словом. И все же ее госпожа продолжала томиться от обиды и уже столько дней ходила чернее тучи.
Пэйэр закусила губу и шагнула ближе:
— Госпожа, служанка заметила, что вы нынче вечером почти не притронулись к ужину. Я приготовила ваши любимые рулетики с гусиным жиром в сосновой глазури — не подать ли их?
Но наложница Лю даже не обернулась и, глядя на нефритовое украшение на платье, грустно произнесла:
— Скажи мне, что происходит с императором?
Пэйэр тихо вздохнула:
— Госпожа, если позволите сказать дерзость, ведь император не навещает и нас, но к шюй-и Фэн и Чжаои Мэн он тоже не ходит. Чего же вы боитесь? Хотя они и видели в тот день императора, говорят, издалека: он стоял на мосту и, даже не сходя с него, развернулся и ушел. О чем вы еще горюете?
С минуту наложница Лю хранила молчание, а затем поднялась на ноги. Она была стройна, и сейчас густые волосы рассыпались по ее спине наполовину распущенными, скрепленные лишь накрест шпилькой из фиолетового хрусталя в форме ромбовидных цветов — привычное убранство для уединения.
— И все же, как ни крути, а им довелось увидеть императора, — пройдясь по покоям, она заставила отсветы свечей вытянуть ее тень в длинный силуэт, а затем чуть повернулась: — А я... я ведь не видела его уже так давно.
Пэйэр торопливо приблизилась:
— Госпожа, не печальтесь. У императора наверняка важные государственные дела, иначе с чего бы ему сторониться задних покоев? Вдовствующая императрица тоже не допустила бы подобного.
Услышав это, наложница Лю не только не утешилась, но даже почувствовала затаенную злость:
— Вдовствующая императрица... — замолчав на мгновение, она произнесла: — А ты слышала, что произошло сегодня днем?

Комментарии

Загрузка...