Друзья, которым посчастливилось прочитать этот текст, пожалуй, в большинстве своем знают лишь то, что Бодхисаттва Гуаньинь происходит из буддизма, но не ведают, что она также является важным божеством в даосизме. В даосизме Бодхисаттву Гуаньинь называют Чжэньжэнь Цыхан или Небесный Владыка Спасения Мира Цыхан. Она — божество милосердия и мудрости, которое часто избавляет живых существ от бедствий и невзгод.
Бо Даошэн помнил, что в одной книге было записано множество историй о том, как Бодхисаттва Гуаньинь спасает людей. Особенно глубокое впечатление на него произвела одна глава, повествующая о следующем:
Один человек прятался от дождя под карнизом и увидел, как с зонтом в руках проходит Бодхисаттва Гуаньинь. Тогда он окликнул ее:
— Бодхисаттва Гуаньинь, раз уж ты спасаешь всех живых существ, подвези меня немного на своем пути.
Бодхисаттва Гуаньинь ответила:
— Я нахожусь под дождем, а ты — под карнизом. Но под карнизом нет дождя, и в моем спасении ты не нуждаешься.
Тогда этот человек вышел из-под карниза и встал под дождь:
— Теперь и я под дождем, уж меня-то ты должна спасти?
— Ты под дождем, и я под дождем. Я не промокла, потому что у меня есть зонт, а ты промок, потому что зонта у тебя нет. Поэтому, если хочешь спасения, к чему тебе искать меня? Лучше поищи зонт.
Сказав это, Бодхисаттва Гуаньинь удалилась.
На следующий день у этого человека стрялась беда, и он отправился в храм молиться Бодхисаттве Гуаньинь, но увидел, что кто-то, выглядящий точь-в-точь как она, тоже бьет поклоны и преклоняет колени. Тогда он спросил:
— Вы — Бодхисаттва Гуаньинь?
Тот человек ответил:
— Я и есть Гуаньинь.
— Тогда почему же вы молитесь сами себе? — недоуменно вопросил человек.
Бодхисаттва Гуаньинь произнесла:
— У меня тоже бывают трудности со спасением людей, но я знаю: надейся на других, да сам не плошай.
Прочитав эту главу, Даошэн укрепился в своих помыслах. Он подумал, что для того, чтобы в будущем успешнее искоренять зло, утверждать праведность, лечить недуги и спасать людей, ему потребуется приложить еще больше усилий и пройти через новые испытания. Ведь чей-то успех не дается по молитвам — он достигается собственными духовными трудами. Дедушка тоже говорил: если усердия хватит, и железный пестик сотрется в иголку.
Однажды во второй половине дня, во время перемены, Чжан Минхуэй подошел к Даошэну и спросил:
— Ты ведь не сердишься, что в тот раз я не составил тебе компанию и не поехал на гору Нюшоушань?
— А... Сержусь? Что ты говоришь... С чего бы это, ха-ха... — улыбнулся Даошэн. Он действительно не ожидал, что Чжан Минхуэй до сих пор помнит о такой мелочи. Впрочем, пожалуй, в этом и заключалась присущая южанам деликатность.
— Гляжу, ты целыми днями только и делаешь, что читаешь, и почти ни с кем не разговариваешь. Чжоу Чжэнцян вот решил, что ты обиделся... — пояснил Чжан Минхуэй.
— Ой, я набрал в библиотеке целую стопку книг, надо спешить, читать нужно много, — Даошэн и впрямь перед лицом любимых книг забывал обо всем на свете, а особенно — о разговорах.
— О, это да, — Чжан Минхуэй снова поддвинулся ближе, прижался к самому уху Даошэна и заговорщицки шепнул: — Дружище, а ты видел, какое красивое платье в мелкий цветочек надела сегодня Лю Линь?.. Ну просто прелесть...
— А... — Даошэн опешил. Какой же крутой поворот, и как быстро.
— Да ты посмотри сам... — с сияющим лицом продолжал Чжан Минхуэй. — Кстати, как думаешь... Подхожу ли я для того, чтобы с ней...
— Постой-ка... — Даошэн перевел взгляд в правый задний угол аудитории и заметил, как несколько девушек о чем-то оживленно беседуют. Среди них выделялась стройная фигурка в длинном платье в нежно-голубой цветочек, с распущенными черными волосами — и впрямь очень скромная и элегантная.
Помимо соседей по комнате, с которыми Даошэн общался чуть больше остальных, в действительности он редко собирался с однокурсниками поболтать, а уж с девушками — и подавно. В прошлые годы его среда обитания была донельзя простой: дедушка, Цин Юнь да домочадцы. Контактов с посторонними людьми и сверстниками почти не было, и практически все внеклассное время уходило на изучение даосских искусств. Разумеется, на зарождение каких-либо иных мыслей у него просто не оставалось времени.
Тем не менее, впечатление о Лю Линь у Даошэна сложилось самое хорошее: в конце концов, в прошлый раз она не только терпеливо рассказала ему о Монастыре Хунцзюэ, но еще и объясняла все на путунхуа. Иначе, говори она на диалекте, как Сюй Кай, Даошэн понял бы далеко не все.
— Ну что, как тебе? Красиво ведь? — допытывался Чжан Минхуэй.
— Угу, очень неплохо... — Даошэн еще не успел договорить, как Лю Линь внезапно обернулась, и их взгляды встретились.
Даошэн торопливо отвернулся, чувствуя себя немного неловко. Однако всего через секунду он снова повернулся обратно и пристально посмотрел на Лю Линь.
«Нет... В нее кто-то вселился...» — мысленно произнес Даошэн, и брови его невольно нахмурились.
Заметив, что Даошэн опять повернулся к ней и смотрит с таким сосредоточенным вниманием, Лю Линь на миг смущенно зарделась и поспешно отвела глаза.
— Чего это ты? Тоже запал? — не преминул подколоть Чжан Минхуэй, увидев, что Даошэн снова уставился на Лю Линь да еще с таким серьезным видом.
— Нет, ты что, нет, — поспешно отговорился Даошэн. Он не мог объяснить, что в тот самый миг, когда Лю Линь обернулась и их взгляды встретились, ему почудилось, будто мимо ее подола, устремляясь к пояснице, молниеносно промелькнула тонкая струйка мрачной черной ци. Но поскольку он сам поспешил отвернуться, то сомневался, было ли увиденное правдой, а потому взглянул еще раз и теперь убедился окончательно.
«Если... если честно сказать Чжан Минхую, что в Лю Линь сейчас вселился злой дух, поверит ли он? Не станет ли насмехаться, обвиняя в суеверии... Или, чего доброго, решит, что я выдумал это из ревности и пытаюсь отбить у него Лю Линь?..» — Даошэн на мгновение погрузился в раздумья.
— Эй, ты чего? — Чжан Минхуэй и вправду был человеком на редкость наблюдательным.
— Тебе... не кажется, что сегодня у Лю Линь лицо какое-то странное? — Даошэну оставалось лишь сослаться на «цвет лица». Как раз недавно на лекциях по традиционной китайской медицине проходили «диагностику по лицу». В особенности преподаватель подчеркивал, как врач должен задействовать четыре метода обследования — «осмотр, прослушивание, расспрос и пальпацию», чтобы вглядеться в черты лица пациента и по ним определить общие и местные патологии организма.
Хотя злой дух завладел Лю Линь совсем недавно и одержимость находилась лишь на начальной стадии, ее цвет лица все равно претерпел изменения: либо болезненно-бледный от дефицита крови, либо с едва заметным сероватым или синеватым отливом, либо в области верхнего даньтяня (между бровей) проступала тусклая черная дымка, под глазами за залегли синяки (в тяжелых случаях распространяясь на скулы), а в белках глаз начинали проступать красные прожилки...
Подобно тому, как «лицо отражает состояние сердца», внутренние патологические или психологические изменения в человеческом теле неизбежно проявляются на соответствующих участках лица. Вот почему осмотр лица позволяет тоньше всего прочувствовать механизм болезни и оценить ее тяжесть — это обязательный профессиональный навык любого врача китайской медицины.
Чжан Минхуэй, хотя и не происходил из потомственной семьи даосских или традиционных лекарей, но его родные все-таки занимались торговлей лекарственными травами, так что азы фармакологии и патологии он несомненно знал. Вот только в диагностике по лицу он был новичком, и Даошэн не мог знать наверняка, сколько именно тот сможет разглядеть.
Хотя Даошэн и не успел толком рассмотреть лицо Лю Линь, он точно знал, что сейчас ее кожа выглядела блеклой снаружи и пепельно-серой изнутри, с отчетливой нездоровой бледностью, которую в китайской медицине называют начальной стадией синдрома «дефицита крови». (Упоминаемый в китайской медицине дефицит крови обычно означает истощение запасов крови в организме, при котором внутренние органы, меридианы и ткани тела лишаются питания. Из-за этого лицо становится бледно-белым или желтовато-землистым, губы, язык и ногти бледнеют, появляются головокружение и рябь в глазах, учащенное сердцебиение и обилие снов, онемение конечностей; у женщин же обычными симптомами служат скудные и бледные месячные, аменорея и тонкий пульс).
— Странное? В каком смысле? — переспросил Чжан Минхуэй.
— Пойди и взгляни сам, — предложил Даошэн, надеясь, что тот применит теорию на практике, что послужит неплохой тренировкой в искусстве лицезрения.
— Ладно, сейчас гляну, — решительно бросил Чжан Минхуэй и направился прямо к Лю Линь. — Лю Линь, выручай, мне тут нужно кое в чем помочь.
— А? — опешила Лю Линь, поворачиваясь к нему.
— Видишь ли, я тут от Бо Даошэна услышал, что ты родом из Цзянниня... У меня как раз есть знакомый, который тоже поступил в вуз в Нанкине... И вот мы думаем в эти выходные съездить в Цзяннин к Двум мавзолеям Южной Тан... Не могла бы ты... выступить нашим проводником? — Чжан Минхуэй изъяснялся логично, но нарочно слегка запинался, чтобы получить возможность побольше понаблюдать за лицом девушки.
Вот хитрец... Даошэн невольно позавидовал сообразительности Чжан Минхуэя. За каких-то десяток шагов он умудрился придумать столь безупречный повод: и вблизи разглядел лицо Лю Линь, и свидание назначил столь ненавязчиво.
— Ну... я ведь даже твоего товарища не знаю... Мне как-то неловко ехать... — Лю Линь ожидаемо ответила вежливым отказом.
— Понимаешь, мы же приезжие, других земляков из Цзянниня не знаем, а твой дом как раз неподалеку. Если у тебя найдется свободное время, покатай нас немного по окрестностям... К тому же, ты же не меня одного знаешь, Бо Даошэн ведь тоже едет... — сочтя этот импровизированный план свидания превосходным, Чжан Минхуэй не собирался сдаваться.
— А?.. — услышав слова Чжан Минхуэя, Даошэн удивленно повернулся к нему. — Я... вообще-то в библиотеку собирался...
— Я знаю, поэтому мы и едем в субботу к Двум мавзолеям Южной Тан, мы же только что договорились... — Чжан Минхуэй реагировал с молниеносной быстротой.
«С таким актерским талантом ему прямая дорога не в медицинский институт, а в Нанкинский художественный институт на актерский факультет», — подумал Даошэн.
— Эх... ладно, будь по-вашему. Так в субботу? Или в воскресенье? — бросив взгляд на Даошэн, Лю Линь неожиданно согласилась.
Вернувшись с победным видом, Чжан Минхуэй с довольной улыбкой зашептал Даошэну на ухо:
— Бо Даошэн, а Лю Линь часом не влюблена в тебя? Иначе с чего бы ей сначала ломаться, а как только я упомянул тебя, сразу дать согласие?
— Перестань выдумывать на пустом месте, ты же отобрал у меня всю субботу... — промолвил Даошэн, а затем осведомился: — Ну что, разглядел ее лицо?
— Разглядел. Под глазами круги — видать, недосыпала. Но глаза у нее и правда красивые, и ресницы длинные, — с абсолютно серьезным видом отрапортовал Чжан Минхуэй.
— Ладно, в другой раз напомни ей ложиться спать пораньше, — Даошэн понял, что Чжан Минхуэй, должно быть, просто пялился на ее лицо, начисто забыв о самой диагностике.
— Ха-ха, хорошо. Но к Двум мавзолеям Южной Тан тебе все же стоит сходить. Там находится Мавзолей Циньлин — усыпальница правителя-основателя Южной Тан Ли Бяня и его супруги госпожи Сун, а также Мавзолей Шуньлин — усыпальница императора Шицзуна Ли Цзина и его супруги госпожи Чжун. Это же крупнейшие императорские усыпальницы времен эпохи Пяти династий и Десяти царств... — выдержав паузу, Чжан Минхуэй добавил: — И ты наверняка позабыл, но в прошлый просспрос про Монастырь Хунцзюэ она сама тебе про Двув мавзолея Южной Тан рассказывала...
— О... вроде бы припоминаю, правда, я собирался туда чуть позже... — Даошэн вспомнил, что когда Сюй Кай расспрашивал о чем-то Лю Линь по его просьбе, она действительно упоминала о Двух мавзолеях Южной Тан.
— Даошэн, порой ты бываешь таким закостенелым, прямо как человек из древности... Ха-ха... Какая разница, съездить туда пораньше или попозже? Иногда лучше сделать что-то заранее, чем затягивать... — смеясь, Чжан Минхуэй обнажил ряд белых зубов.
— Пусть будет так, — согласился Даошэн. Он вдруг подумал, что в словах Чжан Минхуэя есть резон. Хотя спонтанные или принятые впопыхах решения порой страдают недостатком размышлений, порой опередить события действительно лучше, чем откладывать всё в долгий ящик.
К тому же, перед тем как Чжан Минхуэй пригласил Лю Линь, Даошэн понятия не имел, как незаметно изгнать злого духа из ее тела. Во-первых, он не знал точной даты рождения Лю Линь, да и расспрашивать об этом было неудобно; во-вторых, ему еще не довелось выяснить причину одержимости, да и возможностей для близкого контакта не представлялось. Но совместная прогулка на гору Цзутаншань, когда все будут идти рядом и беседовать, как раз предоставит шанс для такого сближения.
И дело было вовсе не в праздности или желании покрасоваться — Даошэн решил вмешаться, потому что уже успел ощутить духовное начало Юаньшэнь девушки и понял, что они были знакомы в прошлом. Быть может, в прошлой жизни, а может, в какой-то из далёких жизней. Но дедушка говаривал: «Любые встречи в подлунном мире — это кармические узы из прошлых жизней, будь то радость или горе, всё предопределено... Порой исцеление или помощь исходят из чистой благодати, и даже если об этом никто не узнает, это один из способов исчерпать кармический долг...»
Среда, глубокая ночь. Все в общежитии уже спали.
Даошэн тихонько приподнялся, скрестил ноги, прикрыл глаза, сложил пальцы в заклинание и открыл Небесный Глаз. Он хотел выяснить, какую же обиду затаила на Лю Линь та нечистая сила, что явилась днем, и почему она прицепилась к девушке.
Мгновенно перед его внутренним взором возникли просторные поля: молодая женщина сажала в грязь рисовую рассаду, как вдруг ее замутило. После нескольких позывов к рвоте из желудка ничего не вышло, кроме слюны. Она торопливо вытерла уголки рта рукавом и побежала к деревенской околице, словно в тревожном ожидании кого-то.
Шло время, близился вечер, когда на дороге показался молодой человек на старом велосипеде марки «Фермер». Женщина бросилась ему навстречу и выдохнула:
— Кажется... я беременна...
— Ой... И что же теперь делать?.. А я ведь послезавтра в армию ухожу... Но отец еще не дал согласия... — на лице парня отразилась глубокая печаль. Но тут же он притянул девушку к себе и пообещал: — Не бойся, я прямо сейчас пойду уговаривать отца. Я непременно женюсь на тебе, жди меня.
Два дня спустя отец отправил парня далеко в армейскую часть. А ведь в тот самый день тот собирался сказать, что больше не хочет служить и намерен жениться на девушке... Отец жестоко избил его, запер дома на два замка и не выпускал целых два дня.
Отец тогда кричал:
— Я горбатился ради твоего образования, но раз учеба тебе не далась, я слова не сказал. Теперь же, с большим трудом задействовав нужных людей в уездном военкомате, я устроил тебя в армию, а ты умудрился зарюхать живот дочке какой-то вдовы-пришлячки... Ты что, в могилу меня свезти хочешь?
— Я не против твоей женитьбы, но ведь она из чужих краев, круглая сирота с матерью, чужачка в нашей деревне... Если и впрямь хочешь ее взять, то служи в армии примерно и дождись дембеля... А если сейчас откажешься служить, забью до смерти!
У старика был единственный сын, на которого он возлагал все надежды о прославлении рода, так что в конце концов он все же пошел на уступку, но категорически запретил им видеться.
Прошло несколько дней. Не дождавшись вестей от любимого, молодая женщина получила весточку от его младшей сестры:
— Невестка, отец пока против, но я признаю тебя. И братец велел передать: хоть сейчас он бессилен, но через два года, вернувшись со службы, он обязательно придет и возьмет тебя в жены.
Выслушав ее, женщина не знала, радоваться ей или горевать, но сердце ее снедала тревога. Два года... Что же делать с ребенком во чреве?..
— Братец просил проводить тебя в больницу... Лучше избавиться от него... — у сестры парня тоже были тучи на сердце. — Ой... бедный малыш, как же перед ним совестно...
...
Спустя два года парень действительно вернулся и женился на женщине. На следующий год на свет появилась девочка — та самая нынешняя Лю Линь.
А тот нерожденный плод, от которого избавились много лет назад, тоже был девочкой. Увы, ее участь оказалась трагической: убитая до появления на свет, она лишилась возможности войти в круговорот перерождений и погрузилась в бездонную пучину бесконечных страданий...
Вот оно что. Даошэн медленно открыл глаза, преисполненный глубокой скорби к душе младенца-недоносливки.
Если вести отсчет по времени, возраст того младенца-призрака должен был превышать возраст Лю Линь на три года. Если Лю Линь сейчас исполнилось двадцать лет, значит, тот несчастный младенец погиб двадцать три года назад.
В канонах даосизма сказано: год в мире людей равен ста годам в подземном царстве.
Шло время, и в душе погибшего от искусственного прерывания беременности младенца накопилась чудовищная обида. К тому же дух ребенка был слишком мал — говоря начистоту, ему было не под силу соперничать за пропитание, одежду и кров с другими душами, а потому он был обречен влачить жалкое существование в холоде и голоде. И куда же было выплеснуть эту черную обиду, зародившуюся в мрачном пространстве его темного измерения, где царили лишь голод и холод? Разумеется, на собственных родителей или членов их семей: разрушать благополучие их дома, портить карьеру и финансовые дела, подтачивать здоровье и даже насылать бедствия, чтобы потребовать жизни родителей в уплату за собственную гибель.
И вот теперь этот злой женский дух страдал и мучился уже более двух тысяч трехсот лет — поистине ж участь! И теперь она, безусловно, жаждала выместить всю свою ненависть на Лю Линь, движимая завистью, ревностью и лютой злобой.
Она завидовала тому, что Лю Линь смогла родиться в мире людей, получить родительскую любовь, дышать земным воздухом, вкушать земные плоды. Она люто ненавидела все то, чем обладала Лю Линь. Ей казалось, что все это по праву должно было принадлежать ей, но вместо этого ее собственная судьба оказалась столь горькой и несчастной, а из-за насильственной гибели путь к новому рождению оказался заказан, и у нее больше не осталось ни единого шанса снова переродиться человеком.
Если только какой-нибудь сведущий мастер не проявит милосердие и не проведет обряд освобождения. Однако обыкновенным даосам это было не по силам — требовался мастер, имеющий истинное предназначение и обладающий пожалованными свыше полномочиями, лишь тогда подобный дух младенца удавалось успешно освободить. И лишь после совершенного таким мастером ритуала душа усопшего обретала возможность вновь переродиться, возвратиться в колесо шести путей сансары. И только так можно было искупить этот кровавый долг и рассеять обиду.
Тогда Даошэн еще не знал, к какому именно разряду мастеров он принадлежит, но старший соученик Цин Юнь некогда говорил ему, что в час его рождения на небе сошлось семь звезд — редчайшее знамение сошествия в мир звездного владыки Цзывэй.
Размышляя об этом, Даошэн вспомнил заветы дедушки: впредь надлежит неустанно накапливать благие заслуги и спасать страждущих по воле судьбы. Следовательно, даже столь тяжелого для освобождения духа младенца необходимо было спасти изо всех сил. Приняв окончательное решение, Даошэн спокойно лег и погрузился в сон.
Во сне перед ним медленно предстали несколько высших божеств. Один из них, держа в руке жуи, восседал на девятиглавом льве, в венце из драгоценных подвесок и парадных одеждах, излучая пурпурно-золотое сияние, окруженный девятицветным божественным ореолом, со склянкой с благодатной росой в руках; а другая святая владычица, восседая верхом на девяти белых драконах, облаченная в белые одежды, держала в руках ивовую ветвь и белую склянку с росой. Они ободряюще улыбнулись и взмахнули руками, после чего прямо в ладонь Даошэна упали покрытая позолотой красная печать с высеченными золотыми иероглифами и белая нефритовая кисть...
Даошэн резко проснулся и обнаружил, что сидит со скрещенными ногами на постели, а в точке Лао-гун на правой руке ощущается легкая тяжесть. В тот же миг его Небесный Глаз открылся сам собой, и он увидел, что на правой ладони покоятся дарованные во сне высшими божествами позолоченная красная печать и нефритовая кисть. Он тут же совершил поясной поклон на восток, трижды склонившись в сторону божеств в знак благодарности за их щедрый дар.
Даошэн отчетливо понял: то божество в пурпурно-золотых парадных одеждах со склянкой росы в руках — не кто иной, как сам Небесный Владыка Тайъи, Спасающий от Страданий, он же Небесный Владыка Цинсюань Восточного Полюса, Слышащий Звуки и Спасающий от Страданий, а склянка в его руке — одно из великих орудий-артефактов. Предания гласят, что Небесный Владыка Тайъи воплотился из чистой янской эссенции девяти светил Изначального Владыки Небес, а его обителью служит Дворец Мяоянь в Восточныхделах Блаженства. Спасающий от Страданий Владыка как раз и использует склянку с росой, дабы спасать существ Трех миров от невзгод и вызволять их из пучин страдания. Вторым же божеством являлась милосердная и спасающая мир Чжэньжэнь Цыхан (Бодхисаттва Гуаньинь).
В даосизме главным божеством, ведающим освобождением душ нерожденных младенцев, почитался именно Небесный Владыка Тайъи, Спасающий от Страданий. Само же освобождение достигалось благодаря внутренней духовной практике мастера, который устанавливал связь со своими предтечами или даосскими небожителями, вызволял заблудшие в подземном мире или застрявшие в мире людей души, а затем с помощью божественного напутствия помогал им скорее вернуться в круговорот перерождений или обрести покой в обителях чистейшего блаженства.
Даошэн помнил, как дедушка рассказывал ему, что происхождение Бодхисаттвы Гуаньинь восходит к даосскому Даосу Цыхану — одному из Двенадцати золотых бессмертных учеников Изначального Владыки Небес, при этом изначально Чжэньжэнь Цыхан обладала истинным женским телесным воплощением. «Жизнеописания бессмертных всех эпох» повествуют, что Чжэньжэнь Цыхан обрела Дао еще в эпоху династии Шан, в то время как буддийская «Сутра Шангамгамы» утверждает, что Бодхисаттва Гуаньинь достигла высшего просветления еще за бесчисленные кальпы до этого.
Направив поток внутренней ци, Даошэн втянул полученные артефакты — печать и нефритовую кисть — внутрь своего тела. Он понимал, что они дарованы ему для того, чтобы вызволять из оков особые неприкаянные души в мире людей.
На следующий день, в пятницу до полудня, Даошэн заметил, что лицо Лю Линь начало заметно отдавать синевой.
В обеденный перерыв Даошэн отправился на Рынок Ханьчжунмэнь, располагавшийся недалеко от учебного заведения, отыскал там лавку ритуальной бумаги и купил немного бумажных денег и золотых слитков. Вернувшись в общежитие, он достал из чемодана благовоние Цзянчжэнь и киноварные чернила, сложил их вместе с бумажными деньгами, слитками и благовониями в рюкзак.
В половине одиннадцатого вечера в общежитии погасили свет. Кто-то уже погрузился в сон, кто-то лишь настраивался на него, Чжоу Чжэнцян привычно захрапел, а Чжан Минхуэй завалился спать загодя — он заявил, что намерен встретить субботнее свидание во всеоружии.
Устроившись на верхней койке, Даошэн украдкой извлек лист желтой ритуальной бумаги и, уловив струящийся в окно яркий лунный свет, направил потоком внутренней ци белую нефритовую кисть, сжав ее в пальцах, и написал текст поминального воззвания об освобождении души. Собравшись убрать кисть и тушь, он вдруг отчетливо услышал донесшийся до слуха тонкий, пронзительный голосок:
— Я не уйду! Я отомщу! Я заберу ее тело...
Даошэн оглянулся на звук: за окном, словно разорванный призрак, виднелась оборванная девочка-детёныш с растрепанным полухвостиком на голове, лица и глаз которой разглядеть было невозможно. Казалось, у нее был лишь один рот, а может, и рта не было вовсе. То, что выглядывало из воротника ее одежды, напоминало устрашающую бесформенную личину.
К счастью, Даошэн с малых лет рос под крылом своего дедушки, даочжана Бо Юаня, провел за проведением различных обрядов не одну сотню раз и успел вдоволь насмотреться на самых разных духов-монстров и призраков, а потому испугать его было мудрено. Он воспринимал их как обычных людей — к их уродству, изъянам или убожеству он давно привык.
В этом и заключалось необходимое мужество мастера. Без подобного душевного склада даже те, кто случайно обретал дар Небесного Глаза, непременно бы сошли с ума от ужаса.

Комментарии

Загрузка...