Чжоу Юнь и те двое стояли на коленях позади, поэтому им пришлось ждать, пока разойдутся те, кто был впереди, прежде чем подняться. Раздающий деньги заметил, что эта троица припозднилась, и специально оставил их напоследок. Чжоу Юнь стоял на коленях до тех пор, пока у него не заболели колени, и лишь тогда раздающий подошёл к нему. Тот тихо произнёс:
— Как это ты?
Чжоу Юнь поднял голову, взглянул на этого человека и только тогда вспомнил, что это был тот самый проводник, что встретился ему в тот день. Он улыбнулся:
— Я хотел получить немного наградных денег.
Тот ответил:
— Разве люди из поместья Тун могут нуждаться в деньгах?
С этими словами он засунул руку в мешок и отсыпал Чжоу Юню пару серебряных слитков.
Чжоу Юнь взял серебро — в каждом слитке было от силы по два ляна — и подумал про себя: «И впрямь, как и говорил Тун У, эта Резиденция великого наставника и вправду невероятно прижимиста с прислугой».
Однако те двое слуг, получив награду, сияли от радости исыпали благодарности направо и налево. Хоть у Чжоу Юня и оказалось на один слиток больше, чем у них, он всё равно чувствовал, что это утро прошло совершенно впустую: он не только не увидел Цай Фан и не разглядел Цай Цзина, но даже остался голодным. Чжоу Юнь поменялся с теми двумя обратно одеждой, и они принялись зазывать его вместе пообедать, а после заявляли, что днём втроём пойдут играть в азартные игры.
Чжоу Юнь не желал больше крутиться в этой компании, поэтому сослался на то, что не голоден, и сказал, что вернётся в Павильон документов отдохнуть. Кто же знал, что у этих двоих не хватит такта, и они заявили, что после обеденного перерыва снова придут за ним. Чжоу Юню пришлось соврать, будто во второй половине дня ему нужно покинуть поместье по делам и он не сможет составить им компанию. Не тут-то было: те двое привязались неотступно и предложили отправиться попытать удачи в кости хотя бы вечером, так что Чжоу Юню пришлось изменить показания и заявить, что он не вернётся ночевать.
Вернувшись в Павильон документов, Чжоу Юнь вдруг немного пожалел: знал бы заранее — сперва бы плотно пообежал, а уже потом отделался от этой парочки балбесов, а теперь в животе было пусто и оттого весьма неприятно. Ему пришлось пойти во двор, набрать каменного угля и развести огонь посильнее, так что стало чуточку уютнее.
Опасаясь, что те двое заявятся докучать ему после полудня, Чжоу Юнь запер дверь и придвинул несколько стульев, чтобы забаррикадировать вход, твердо решив не открывать, даже если те вышибут дверь. Он немного почитал письма в комнате, но всё ещё чувствовал томительный голод. Чуть раньше Чжоу Юнь уже обошёл вокруг поместья и примерно прикинул, где питается прислуга, а потому подумал, что вместо того, чтобы вот так прятаться, лучше уж отправиться в столовую раздобыть какой-нибудь еды. С этими мыслями он собрался и решил сперва сходить в столовую, а там будь что будет.
В этот момент кто-то тихонько постучал в дверь, а затем раздался голос:
— Есть ли кто в комнате?
Чжоу Юнь решил, что это те двое пришли его искать, и замер неподвижно, страшно боясь, что они услышат звуки внутри. Однако тут же сообразил, что что-то не так: голос принадлежал женщине!
Чжоу Юнь торопливо подбежал к окну, но оно было плотно закрыто и, как назло, ни в какую не открывалось. Он поспешно окликнул:
— В комнате есть люди, в комнате есть люди!
Женщина за дверью произнесла:
— Так чего же ты не открываешь немедленно?
Тут Чжоу Юнь расслышал отчетливо: это был совсем не голос Цай Фан. Уж не обнаружил ли кто, что в павильоне всё еще кто-то остался, и потому пожаловал сюда с едой? Как бы то ни было, лишь бы не те утренние двоих, а остальное неважно. Не раздумывая больше, он начал изо всех сил оттаскивать стулья.
Отворив дверь, Чжоу Юнь увидел незнакомую девушку и на миг испытал разочарование. Но во дворе стоял кто-то еще и безмятежно разглядывал бамбук — это была она, та самая Цай Фан, о которой он непрерывно грезил!
Сердце Чжоу Юня бешено колотилось от восторга, но он изо всех сил старался сохранить невозмутимый вид. Когда Цай Фан повернулась и направилась к нему, Чжоу Юнь воскликнул:
— Оказывается, это третья барышня! Ваш покорный слуга желает вам счастливого Нового года.
Сегодня на Цай Фан был надет короткий стёганый жакет цвета сочной вишни, который как нельзя лучше подчёркивал её изящную фигурку. Чжоу Юнь наконец смог хорошенько разглядеть её лицо: вытянутое лицо, узкий лоб, брови дугой, миндалевидные глаза, аккуратный носик и рот пуговкой. Пусть её и нельзя было назвать первой красавицей в мире, смотреть на неё было бесконечно приятно.
Услышав, как он зовет её третьей барышней, Цай Фан улыбнулась:
— Не думала, что молодой господин до сих пор меня помнит.
Чжоу Юнь отозвался:
— Моя фамилия Чжоу, а имя состоит из одного иероглифа Юнь, поэтому к данным обещаниям я отношусь с величайшим усердием.
Никаких обещаний Цай Фан Чжоу Юнь, разумеется, не давал, но сейчас он, конечно же, имел в виду её слова о том, чтобы «прийти и поспарринговать ещё разок».
Цай Фан улыбнулась:
— Раз так, вы, должно быть, уже знаете моё имя.
Чжоу Юнь с улыбкой ответил:
— Ваш покорный слуга, естественно, осведомлён о благородном имени барышни.
Цай Фан продолжила:
— Почему же средь бела дня молодой господин так наглухо забаррикадировал дверь?
Чжоу Юнь улыбнулся:
— Барышня, вы многого не знаете: сегодня после обеда двое братцев звали меня играть в кости, а я не хотел идти, вот и придумал такой непутёвый способ укрыться.
Услышав это, Цай Фан рассмеялась:
— Не о Цай Фу и Цай Сюане ли говорит молодой господин?
Чжоу Юнь ответил:
— Хоть мы и общались несколько раз, имён тех двух почтенных мужей я так и не запомнил. Но те двое целыми днями только и делают, что пикируются друг с другом, так что барышня, пожалуй, сможет их узнать.
Цай Фан улыбнулась:
— Те два балбеса как раз и есть Цай Фу и Цай Сюань. Сегодня утром я видела вас троих в покоях дедушки — из всех слуг вы трое пришли позже всех.
Чжоу Юнь проговорил:
— Подумать только, третья барышня видела меня всего единожды, а всё равно запомнила.
Цай Фан улыбнулась:
— У меня нет особых достоинств, разве что запоминаю людей крепко. Пару дней назад я была занята всякими мелочами и не смогла навестить молодого господина. Я полагала, что за эти дни он уже вернулся домой, но никак не ожидала снова случайно встретить его сегодня утром, поэтому во второй половине дня явилась без приглашения. Прошу молодого господина не гневаться.
Чжоу Юнь чуть было не выпалил четырёх заветных слова: «О большем и не мечтал», — однако всё же сдержал радостный порыв. Он пригласил гостью в комнату и произнёс:
— Третья барышня не знает: у меня уже не осталось родных, и идти мне сейчас совершенно некуда, так что все эти дни я вынужден проводить в поместье.
Цай Фан откликнулась:
— Вот оно как. В тот день, услышав, что молодой господин командирован сюда временно, я всё переживала, что мы больше никогда не встретимся.
Чжоу Юнь думал ровно о том же и сказал:
— Это доказывает, что у нас с барышней есть некоторая судьбоносная связь.
Цай Фан одарила его милой улыбкой, и Чжоу Юнь снова почувствовал, как заливается краской.
Страсть Цай Фан к каллиграфии была поистине фанатичной, и после нескольких фраз светской беседы она предложила Чжоу Юню продемонстрировать своё мастерство. Услышав это, служанка поспешно разыскала в комнате и расстелила несколько широких листов бумаги, а Цай Фан лично принялась растирать тушь. Видя, сколь привычными были движения обеих, Чжоу Юнь подумал: «И впрямь благородные девицы, даже тушь растирают с каким-то особым, неповторимым изяществом».
Когда всё было готово, Чжоу Юнь подошёл к столу, закатал рукава, взял кисть и принялся с видом знатока настраиваться на нужный лад. Желая показать себя перед красавицей во всей красе, он решил написать иероглиф «Фан», но кто бы мог подумать, что первая же горизонтальная черта выйдет кривобокой.
Служанка никак не ожидала, что человек, о котором так грезит госпожа, окажется столь слаб, и не удержалась от смеха. Чжоу Юнь мгновенно залился краской от стыда и поспешно перевёл кисть на вторую черту, но от волнения посадил на бумаге жирную кляксу.
Заметив неладное, Цай Фан спросила:
— Молодой господин сегодня чувствует себя нездоровым?
Чжоу Юнь глубоко вздохнул и ответил:
— Не буду скрывать от третьей барышни: человек, который должен был принести еду, сегодня позабыл, что в этом павильоне кто-то есть. Я пропустил уже два приёма пищи, в животе у меня сейчас вовсю урчит, а руки слегка ослабли.
Услышав это, Цай Фан рассмеялась:
— Ну и простодушный же вы человек. Раз уж в поместье никто не принёс вам еду, молодой господин мог бы и сам сходить в столовую, зачем же морить себя голодом здесь?
Чжоу Юнь возразил:
— Я плохо знаю поместье и боюсь случайно забрести в запретные зоны.
Цай Фан улыбнулась:
— С чего бы здесь столько запретных зон? Все секретные места в поместье охраняются стражей, туда даже мне вход заказан.
Она повернулась к служанке:
— Девочка, ступай на кухню, пусть приготовят еду и принесут сюда, а заодно скажи Цай Фу и Цай Сюаню, чтобы сидели в комнатах и не смели беспокоить молодого господина.
Чжоу Юнь запротестовал:
— Разве так можно?
Цай Фан улыбнулась:
— Что такое, молодой господин боится, что посторонние узнают о моём здесь присутствии?
Пойманный с поличным Чжоу Юнь сохранил невозмутимое лицо и произнёс:
— Те двое братьев — натуры наивные и беззаботные, не стоит портить им веселье.
Цай Фан улыбнулась ему:
— Тогда девочка пусть отправит их двоих в город купить первоклассной бумаги и велит вернуться до наступления темноты.
Как раз сегодня был праздник Первого дня года, и рассчитывать на то, что лавки с бумагой и тушью будут открыты, не приходилось. Подобным распоряжением Цай Фан наверняка отпускала тех двоих погулять за пределами поместья. Служанка всё поняла, отдалила поклон и вышла, а в комнате остались лишь Чжоу Юнь и Цай Фан. Павильон документов располагался в уединенном уголке, куда в будние дни почти никто не заглядывал, так что чем бы эти двое тут ни занялись, никто бы об этом не узнал.
Чжоу Юнь, разумеется, не смел тешить себя какими-то вольными мыслями: стоявшая перед ним Цай Фан казалась ему особой высочайшего круга, и сама возможность остаться с ней наедине была благодеянием, вымоленным в прошлой жизни. Он осторожно сместился к двери, увеличивая расстояние между ними.
Заметив, что он вдруг так смутился, Цай Фан тотчас раскусила его мысли и села за стол на почтительном расстоянии. Атмосфера стала слегка неловкой, и Цай Фан пришлось невзначай расспросить Чжоу Юня о его происхождении. Чжоу Юнь как раз ломал голову над тем, как бы разрядить обстановку, и потому без утайки выложил всю свою жизнь с малых лет, естественно, умолчав лишь о случае с непреднамеренным ранением императорского наследника. Цай Фан подперла щёку рукой и слушала с предельной сосредоточенностью.
Стоило Чжоу Юню закончить рассказ о своей судьбе, как вернулась служанка с подносом, на котором была закреплена еда. Чжоу Юнь поспешно принял поднос, унёс в дальнюю комнату и, забыв о всяких приличиях, в один присест смёл всю еду до последней крошки. Набравшись сил, он взял кисть и почувствовал мощный прилив вдохновения: переполненный эмоциями, он единым духом вывел стихотворение Ван Аньши «Первый день года». Цай Фан молча стояла рядом, в упор наблюдая за тем, как он владеет кистью. Лишь когда Чжоу Юнь закончил писать, она не удержалась от восхищённого возгласа.
Окинув взглядом написанное, Чжоу Юнь и сам признал, что вышло куда лучше прежнего. Проведя во дворце последние несколько месяцев, пускай он и практиковался нечасто, но ему посчастливилось лицезреть подлинные шедевры великих мастеров, отчего его понимание изрядно выросло, а каллиграфия закономерно вышла на новый уровень.
Цай Фан внимательно изучила лежащие перед ней иероглифы, а затем произнесла:
— Прошу молодого господина поставить в конце стихотворения своё имя.
Чжоу Юнь удивился:
— С какой стати?
Цай Фан улыбнулась:
— Когда я вернусь, то оформлю этот свиток в рамку, а потом, когда молодой господин прославится, достану его и буду продавать за большие деньги.
Зная, что она шутит, Чжоу Юнь всё же взмахнул кистью, задумался и решил всё-таки воздержаться: если в будущем ему не доверится прославиться, не станет ли это лишь поводом для насмешек окружающих? Опустив кисть, он произнес:
— Благодарю за добрые слова барышни. Если в грядущие дни я и впрямь стяжаю славу, барышня сможет получить столько, сколько пожелает, вот тогда я и поставь подпись.
С этими словами он бережно поднял лист бумаги и отнёс его в хорошо проветриваемое место просушиться.
Затем Цай Фан попросила Чжоу Юня написать ещё немало сложных в написании иероглифов. К Чжоу Юню вернулось прежнее вдохновение, и его рука то легко и грациозно выписывала замысловатые знаки, то струилась подобно текучей воде, двигаясь легко и непринуждённо. Цай Фан то и дело осыпала его похвалами.
Вскоре Чжоу Юнь устал и предложил Цай Фан тоже попробовать что-нибудь написать. Неожиданно она принялась отнекиваться самыми разными способами, но после его настойчивых уговоров всё же продемонстрировала своё искусство — правда, вышло у неё довольно-таки криво. Только тут Чжоу Юнь всё понял: неудивительно, что эта богатая барышня так страстно любит каллиграфию — оказывается, всё дело в том, что сама она пишет дурно.
Чжоу Юнь с первого взгляда распознал проблему Цай Фан: точно так же, как и у Чжао Го, она всё ещё находилась на стадии новичка — в запястьях не хватало силы, а пальцы сжимали кисть слишком судорожно. Чжоу Юнь сказал:
— Третья барышня, вы только что писали слишком спешно. Сначала посмотрите, как держу кисть я.
С этими словами он взял кисть, обмакнул в тушь, на мгновение занес руку на весу над бумагой, а затем опустил её, проведя сперва лёгкую черту, а следом — тяжёлую.
Видя, что даже написанные им наугад вещи бесконечно превосходят её собственные попытки, Цай Фан попросила:
— Прошу молодого господина наставить меня.
Чжоу Юнь спросил:
— Заметила ли барышня разницу между тем, как водила кистью я, и тем, как это делали вы?
Цжоу Юнь кивнул:
— Молодй господин сперва подержал правую руку на весу, а зафиксировав её, опустил кисть.
Чжоу Юнь кивнул:
— Этому движению с подвешенным запястьем отец заставлял меня учиться целых три года. Впрочем, барышне необязательно усложнять себе жизнь столь сильно: можно сперва подложить под запястье какую-нибудь опору, чтобы зафиксировать руку.
С этими словами он зашёл в дальнюю комнату, взял оттуда валик для запястья, которым пользовался кто-то из его коллег, тщательно смахнул с него пыль и положил под руку Цай Фан.
Цай Фан сразу почувствовала, что рука обрела куда большую устойчивость, и, поспешно выведя еще одну черту, убедилась, что вышло значительно лучше прежнего. Она не удержалась от улыбки:
— И впрямь помогает! Большое спасибо, молодой господин.
Поражённый тем, что стоящая перед ним знатная девица не владеет даже базовыми приёмами работы с кистью, Чжоу Юнь поинтересовался:
— Разве барышня раньше никогда не училась каллиграфии?
Цай Фан слегка смутилась:
— Не стану скрывать от молодого господина, служанка действительно никогда не занималась с кистью и тушью, а прежде лишь отыскивала хорошие образцы и копировала их понемногу.
Чжоу Юнь заметил:
— Если барышня хочет овладеть каллиграфией как следует, спешить с копированием не стоит — сперва нужно поставить правильную технику владения кистью. И если есть возможность, лучше всего сперва найти наставника.
Цай Фан с смущённой улыбкой промолвила:
— Молодой господин не знает: у моего дедушки было восемь сыновей, и лишь у моего отца не было учёной степени, да и книг он читал немного, за что его и оставили в родной деревне в Фуцзяни сторожить семейное имущество. Я с малых лет росла там, целыми днями занимаясь с матушкой женским рукоделием, так что возможности соприкоснуться с кистью и тушью у меня не было. Два года назад отец привез меня в Столицу, и все вокруг думают, что я — барышня из влиятельного рода, предполагая, будто я должна быть донельзя образованной и воспитанной. Из-за этого мне было стыдно обращаться к кому-либо за советами, и оставалось лишь повсюду отыскивать шедевры и перерисовывать их. Кто же знал, что сегодня я так постыдно оплошаю перед молодым господином.
Цай Фан добавила:
— Если молодой господин не брезгует, прошу принять эту скромную девицу в ученицы и обучать меня грамоте и письму.
Чжоу Юнь едва сдержал улыбку: ещё пару дней назад в его фантазиях Цай Фан представала надменной благородной девицей, а сегодня выяснилось, что она ничем не отличается от девушек из простых семей. Взглянув на искренний взгляд Цай Фан, он и сам позволил себе расслабить нервы, что были натянуты до предела всё это время.
Чжоу Юнь ответил:
— Обучать барышню каллиграфии я, пожалуй, могу, но вот зваться вашим наставником не осмелюсь ни за что на свете.
Цай Фан возразила:
— Молодой господин просто учите меня письму, к чему все эти лишние церемонии? К тому же, судя по возрасту, молодой господин совсем не стар, быть может, даже на пару лет младше меня, не может же ученик оказаться старше наставника.
Юные девы всегда казались себе куда более зрелыми, чем ровесники-мужчины, и они тут же назвали друг другу года своего рождения. К их удивлению, родились они в один год, но месяц рождения Чжоу Юня оказался чуть раньше.
Впрочем, Чжоу Юню всё равно не пристало было принимать благородную девицу в ученицы, и он согласился обучать Цай Фан каллиграфии под видом взаимного обмена опытом.
Так Чжоу Юнь провёл с Цай Фан за занятиями целые полдня. Обладая превосходными способностями к постижению сути, она схватывала всё с полуслова. Чжоу Юню было легко обучать её, а Цай Фан училась с огромным удовольствием, так что лишь с наступлением темноты она, довольная и счастливая, увела служанку обратно. Уходя, она прихватила с собой несколько написанных Чжоу Юнем свитков, заявив, что как следует изучит их по возвращении.
Плотно пообедав в середине дня, вечером Чжоу Юнь не стал ходить в столовую. Лёжа на кровати, он вновь и вновь прокручивал в голове события сегодняшнего дня, поразительные и полные чудес. Он-то воображал, будто Цай Фан — надменная барышня высшего света, но стоило лишь сблизиться с ней, как выяснилось, что она столь проста и близка сердцу, и он поневоле почувствовал к ней глубокую симпатию.

Комментарии

Загрузка...