Обеденный круглый стол был тем самым, что они использовали еще в Чэнь, — прошло уже немало лет. Линьчжао не стал применять заклинания, а лишь покрыл его защитным слоем из каких-то хороших материалов, так что теперь на дереве не было ни единой трещинки, только пару царапин на столешнице. Их оставил в прошлом какой-то малыш, когда озорничал за едой и баловался ложкой.
Издалека услышав ее голос, Линьчжао поднял голову к выходу.
Цинжо, едва увидев его, расплылась в улыбке, согнув брови полумесяцами.
— Вернулась.
— Мм, вернулась.
Отвечая на ходу, Цинжо подошла прямо к нему, подняла руки, обхватила за талию и, прижавшись к его груди, ласково потерлась.
У Линьчжао были испачканы руки, поэтому он просто обнял ее за спину и, опустив голову, легко чмокнул в макушку:
— Куда ходила? Было весело?
— Очень весело!
Выбравшись из его объятий, Цинжо наложила на себя очищающее заклинание. Линьчжао подал пиалу, она наклонилась, чтобы наложить еду, а он вернулся к столу, чтобы принести остальные блюда.
Они поужинали. Линьчжао мыл посуду, а Цинжо возилась рядом, дергая его за полу одежды и пытаясь оттащить назад. Линьчжао стоял непоколебимо, словно гора, а вот его одежду потрепала знатно.
— Нуаньян, давай завтра съездим в Чэнь?
Линьчжао повернулся и бросил на нее взгляд:
— Снова захотелось сыграть в мацзян?
Цинжо кивнула.
Он промолчал.
Подождав немного и не дождавшись ответа, Цинжо жалобно прижалась к нему сзади, обвила руками талию и принялась ластиться:
— Нуаньян, ну пожалуйста, мы ведь так давно туда не выбирались.
Он бесстрастным тоном напомнил:
— Мы были там четыре дня назад.
Цинжо надула губы, но не сдалась:
— Но здесь так скучно, совсем не во что поиграть!
Линьчжао цокнул языком:
— Позволь-ка напомнить: за последние дни не было ни единого дня, чтобы ты куда-нибудь не уходила. И ведь вечно толпой гуляли, а возвращалась такая довольная, что лица от радости не видать.
Цинжо вновь оказалась приперта к стенке, но, обняв его за спину, принялась тереться о него и капризничать:
— Ой, ну я же просто хочу поехать, ну пожалуйста~
Поездка в Чэнь суетила немало хлопот. В конце концов, они теперь не простые смертные, и хотя избегать внимания обычных людей еще куда ни шло, Цинжо непременно рвалась поиграть в мацзян на оживленной торговой улице, из-за чего Линьчжао каждый раз приходилось тратить уйму сил. Поэтому ему это не нравилось, однако страсть Цинжо к народному мацзяну не угасала на протяжении многих лет и по сей день оставалась столь же пылкой.
Закончив мыть и расставлять посуду, Линьчжао наложил на руки очищающее заклинание, повернулся, лениво обнял её и прислонился спиной к раковине. Слегка приподняв подбородок и прищурившись, он тихонько произнес:
— Мм? И что же ты должна сделать и сказать?
Цинжо глубоко вздохнула, согнала с лица выражение недовольства и сменила его на предельно послушное и сладкое. Обхватив его за шею руками, она пропела нежным, медовым голоском:
— Муженек самый лучший~ Ты сходишь со мной, да? Муженек~
Линьчжао сохранял бесстрастное выражение лица, с полуулыбкой исподлобья глядя на нее, и уже открыл рот, чтобы ответить.
Но Цинжо тут же встала на цыпочки и принялась одну за другой чмокать его в губы — раз десять подряд. Каждое чмоканье звучало удивительно громко.
Отстранившись чуть-чуть:
— Муженек, ну по...
Руки, слабо обнимавшие ее до этого, мгновенно сжались крепче. Большая ладонь затылком притянула ее ближе, и жаркий поцелуй накрыл губы — страстный, неистовый и властный. Ее тело прижималось все ближе, а тепло его ладони, скользнувшее по талии сквозь одежду, будоражило кожу волнами истомы, растекавшимися по всему телу, точно прилив.
Наконец, вдоволь насытившись, Линьчжао отпустил ее слегка припухшие губы.
— Ладно, поедем.
Ему всего-то и нужно было — услышать это сладенькое муженек и получить добровольно подставленные капризные губки.
Заметив стоявшие на улице шахматы, Цинжо обернулась. Линьчжао как раз вышел из дома и протянул ей Мешочек Цянькунь, который сегодня принес Юньцзэ. Цинжо взяла его, повертела в руках и, указав на доску на столе, спросила:
— Это вы с отцом играли?
— Мм.
Убрав Мешочек Цянькунь, Цинжо загорелась интересом. Она уселась на соседний стул и, уставившись на шахматную партию, спросила:
— Ты какими камнями играл?
Линьчжао сел напротив:
— Я играл белыми.
Цинжо играла слабо и не замечала скрытой подспудной угрозы и смертоносных ловушек в позиции белых, видя лишь тот путь к победе, который Линьчжао нарочно оставлял черным.
Подняв голову, Цинжо светло улыбнулась, ее глаза сияли:
— А почему вы не доиграли?
— У отца срочные дела возникли, он ушел пораньше, — не моргнув глазом, с абсолютно серьезным видом соврал Линьчжао. Он протянул ей черные камни: — Давай доиграем, ты продолжишь за батюшкой.
Цинжо лукаво закатила глаза, похлопала ресницами и, расплывшись в плутовской улыбке, предложила:
— Тогда проигравший должен выполнить любое желание победителя.
Линьчжао изогнул губы в улыбке и с живым интересом посмотрел на нее:
— О? И какое же желание?
— Завтра на рынке громко выкрикнуть имя другого человека и трижды повторить: ты самый умный и самый сильный человек на свете!
— ... — Линьчжао окинул ее сложным взглядом.
Цинжо задрала подбородок и легко фыркнула:
— Если боишься — так и скажи.
...И ведь пустила в ход провокацию.
Линьчжао с видимым трудом кивнул:
— Ладно.
Хотя пару раз возникала опасность, в конце концов Цинжо все же выиграла.
На следующий день на рынке в Чэнь посреди дороги стоял невероятно красивый мужчина в белых одеждах и во весь голос кричал:
— Цинжо! Ты самый умный и самый сильный человек на свете! Я люблю тебя!
И прокричал это трижды.
Вся улица, за исключением державшейся за живот и чуть ли не сползавшей от смеха на землю фигуры за углом, смотрела на него исключительно со смесью жалости и сожаления. Какая жалость — при такой-то внешности, а ума ни палатке.
Линьчжао чувствовал себя донельзя неловко, а лицо его почернело так, будто он сам был владыкой подземного мира Яньлуо.
На него пала тень. Цинжо, которая сначала со смеху согнулась пополам прямо на мостовой, подняла голову, увидела его перекошенное от злости лицо, поспешно кашлянула, пытаясь сдержать хохот, но... сдержаться было решительно невозможно:
— Ха-ха-ха...
Лицо Линьчжао потемнело настолько, что черты лица едва можно было различить.
Наклонившись, он подхватил ее на руки, полностью прижав к себе, скрылся от чужих глаз и мгновенно взмыл в воздух, сжав зубы и нашептывая ей на ухо прямо на лету:
— Ты у меня дожд...
— Ха-ха-ха... — Цинжо все никак не могла остановиться.
В конце концов, решив, что сегодня он и вправду пострадал незаслуженно, она честно старалась подыгрывать ему весь вечер, а напоследок даже обвила руками его шею и послушно, сладко проворковала: «Муженек».
Позже, когда Цинжо выдалась возможность повидаться с Юньцзэ, она с радостью расхвалила его шахматный талант — ведь если бы не случайная фора от Юньцзэ, ей ни за что не выиграть.
Юньцзэ удивился и поинтересовался, в чем дело.
При одном воспоминании об этом Цинжо расхохоталась и, периодически прерываясь на смех, пересказала ему всю историю, сделав особый акцент на описании их с Линьчжао пари.
Юньцзэ слушал ее со сложнейшим выражением лица. Слова вертелись у него на языке, но в конце концов он так ничего и не сказал, лишь протянул руку и похлопал по вздрагивавшему от смеха плечу Цинжо.
Порой невежество — это и вправду величайшее счастье.
Цинжо,
Разве я мог позволить тебе проиграть?
— [Черный ящик]
Когда император Цинь Вэньди взошел на престол, ему еще не исполнилось и девяти лет.
Прежний император внезапно скончался, при дворе воцарился хаос, а третий и пятый принцы, достигшие подходящего возраста и обладавшие немалым авторитетом среди сановников, горели амбициями.
Хотя Цинь Бэй и был наследником престола, из-за юного возраста он еще совсем не участвовал в государственных делах и, кроме поддержки по материнской линии, не имел за душой никакой опоры.
Хэ Вэйвэнь в те годы лично привел с приграничья двести тысяч верных солдат прямо к столице Цинь, подавив мятеж третьего и пятого принцев практически в одиночку и благополучно возведя Цинь Бэя на трон.
С тех пор Хэ Вэйвэнь больше никогда не возвращался на границу. Его титул великого полководца, охраняющего государство, звучал грозно и внушал трепет, а острейший меч в его руках наделял правом сначала казнить, а уже потом докладывать императору.
Ныне Цинь Вэньди исполнилось четырнадцать, но его доверие и зависимость от Хэ Вэйвэня не только не уменьшились, а стали еще сильнее, чем в первые дни правления. Вся полнота власти была передана ему, и любые доклады сначала проходили через Резиденцию генерала и лишь затем отправлялись во дворец.
После восхождения Цинь Вэньди на престол родня вдовствующей императрицы по материнской линии то и дело норовила прибрать его к рукам, и все это время лавировать между ними приходилось Хэ Вэйвэню. Год назад, когда полководец уезжал в Цзяннань для ликвидации последствий наводнения, родственники вдовствующей императрицы улучили момент и попытались напрямую превратить Цинь Вэньди в марионетку.
Хэ Вэйвэнь же заблаговременно представил императору доказательства их коварных замыслов, посоветовав проявить бдительность. Цинь Вэньди помчался возвращать его с помощью срочного донесения, преодолевающего восемьсот ли в сутки, и в конце концов одним ударом сокрушил клан вдовствующей императрицы.
Теперь Цинь Вэньди предстояла свадьба. Она должна была состояться через два месяца, в день праздника Циси, а невестой являлась младшая сестра одного из верных подчиненных Хэ Вэйвэня.
Кого бы ни выбирал Хэ Вэйвэнь, это всегда был отличный выбор.
Цинь Вэньди никогда не утруждал себя заботами о гареме. Самую первую женщину, открывшую ему тайны чувственных утех, во дворец доставил именно Хэ Вэйвэнь; она превосходно заботилась о юноше и теперь уже носила титул императорской наложницы.
С момента восхождения на трон отбор устраивали дважды, и всякий раз девушки, отобранные Хэ Вэйвэнем, оказывались превосходными. Если же у императора изредка просыпался интерес и он сам выбирал парочку на свой вкус, в гареме тут же начинались безобразные сцены ревности, после чего неугодных ссылали в холодные дворцы или отправляли восвояси. Проходило совсем немного времени, и Хэ Вэйвэнь присылал на замену девушку со схожими данными, но куда более понятливую и рассудительную.
Поэтому Цинь Вэньди никогда не приходилось тратить много сил ни на собственный гарем, ни даже на государственные дела. Просмотр меморандумов, развлечения — о самых важных делах и решениях всегда заботился стоявший за его спиной Хэ Вэйвэнь.
Император снова застрял в покоях наложниц и не явился на утренний совет. Хэ Вэйвэнь дважды отправлял людей звать его, но правитель так и не пришел, так что утреннее заседание пришлось спешно свернуть, а чиновникам — разойтись по домам. Сам же Хэ Вэйвэнь отправился в императорский кабинет, чтобы на отдельных листочках бумаги написать ответы на каждый доклад и вложить их внутрь документов — императору оставалось лишь переписать их своей рукой.
Год назад в Цзяннани произошло страшное наводнение, прорвавшее дамбы. После бедствия их отстроили заново: за проектирование и строительство отвечали талантливые выходцы из простых семей, которых некогда продвинул сам полководец. В этом году цзяннаньские дамбы выстояли перед свирепыми ливнями целыми и невредимыми, и чиновники из нескольких уездов уже направили императору прошения с просьбой заняться реконструкцией укреплений и у них.
Докладов скопилось немало, к тому же требовалось учесть множество нюансов по возведению дамб, распределению людей и материалов. Когда Хэ Вэйвэнь вышел из императорского кабинета, время обеда уже давно прошло.Спросив у императора, он обнаружил, что тот еще не проснулся, и велел евнухам передать распоряжение на кухню насчет трапезы: император должен был покинуть дворец только после обеда.
Хэ Вэйвэнь отправился в Цзинсяньлоу, куда захаживал регулярно. Ресторан этот располагался на главной улице Линьчжао, в оживленном и процветающем месте, где непрерывным потоком двигались экипажи, лошади и толпы людей.
Поскольку он часто заглядывал в Цзинсяньлоу после выхода из императорского дворца, к боковому входу ресторана специально проложили тихую улочку. Ею время от времени пользовались его подчиненные, а остальные, узнав о причине ее появления, почти не совались туда.
Улица была тихой, и Хэ Вэйвэнь расслышал голоса, доносившиеся с расстояния добрых десятка метров.
У одного из поворотов он велел кучеру остановиться и приподнял занавеску экипажа.
Его подчиненный с перекошенным от бурных эмоций лицом орал на какую-то девушку.
Девушка стояла к нему спиной, и Хэ Вэйвэнь не мог разглядеть ее лица. Фигура у нее была прекрасная, руки скрещены на груди, а со спины длинные волосы с растрепанными на ветру концами казались очень мягкими и послушными.
Внутренняя энергия Ху Цинчэна была вполне на уровне, да и грохот колесницы раздавался немалый. Когда они приблизились к перекрестку на расстояние каких-то трех-четырех метров, он все еще не замечал остановившегося у поворота экипажа — легко было представить, до какой степени взвинчено его нынешнее состояние, раз оно лишило его выработанного годами инстинкта бдительности.
Хэ Вэйвэнь не опускал руку, державшую занавеску, и, прищурившись, продолжал смотреть на Ху Цинчэна, чье лицо уже так исказилось, будто он собрался кого-то сожрать.
— Цинжо! Да как ты смеешь?! Ты что, хочешь довести всю семью до гибели? А?!
Циньдзё?
Это имя не было незнакомо Хэ Вэйвэню. Будущая императрица через два месяца, выбранная им лично; полмесяца назад он уже отправил людей в Клан Ху обучать ее манерам, рассчитывая через месяц проверить результаты.
Кто бы мог подумать, что все ускорится.
Девушка, стоявшая к нему спиной, казалось, ни капли не поддалась эмоциям Ху Цинчэна. Она поковыряла в ухе:
— Нельзя разговаривать нормально? Чего орешь-то?
Ленивый тон звучал одновременно небрежно и раздраженно, однако из-за сладкозвучного и мягкого голоса от услышанного становилось приятно на душе.
Ху Цинчэн снова едва не сорвался от бешенства, но Цинжо, опередив его, подалась вперед и хлопнула того по плечу. Она была намного ниже Ху Цинчэна, поэтому ей пришлось чуть приподняться на цыпочках, чтобы лениво прошептать ему на ухо:
— Эй, а твой генерал уже давненько за тобой наблюдает~
Ху Цинчэн резко вскинул голову и посмотрел в сторону перекрестка. И действительно: у поворота стоял экипаж с гербом резиденции Хэ. Хэ Вэйвэнь наполовину приподнял занавеску рукой, его фигура скрывалась в полумраке кареты, и лишь на малую часть его лица падал свет.
Если вглядеться, весь силуэт внутри экипажа казался крайне расплывчатым.
Стоял июнь, но по спине Ху Цинчэна от самых пят до макушки побежал ледяной пот. Капля влаги сорвалась с виска, покатилась по щеке, шлеп — оторвалась от линии подбородка и упала вниз.
Бросив эту фразу, Цинжо обошла Ху Цинчэна и зашагала дальше. До самого конца Хэ Вэйвэнь так и не увидел ни ее лица, ни выражения на нем.
Оцепенев всем телом, Ху Цинчэн подошел к повозке и поприветствовал генерала:
— В-вижу, приветствую генерала.
Язык у него едва ворочался.
Взгляд Хэ Вэйвэня замер на том повороте, за которым скрылась ее фигура, а холодный и безэмоциональный голос прозвучал равнодушно:
— Вставай.
Рука, державшая занавеску, опустилась. Получив знак, кучер тронул коней, и экипаж покатил дальше, а Ху Цинчэн так и остался стоять столбом.
Когда карета проезжала мимо него, от Хэ Вэйвэня донеслось:
— Следуй за мной.
— Слушаюсь, генерал.
В Цзинсяньлоу у Хэ Вэйвэня имелся собственный отдельный кабинет — самый большой и лучший на третьем этаже, закрепленный исключительно за ним. Когда он не приезжал, помещение пустовало, и никто другой не смел туда зайти. Слуги Цзинсяньлоу ежедневно убирали его трижды на дню — лишь для того, чтобы в любой момент быть готовыми принять гостя, решившего перекусить.
Еда появилась на столе с невероятной быстротой. У дверей дежурили выученные слуги на случай, если понадобятся, а в самом кабинете находились лишь Хэ Вэйвэнь и Ху Цинчэн.
Хэ Вэйвэнь ел неспешно и изящно, совсем не по-военному.
На середине трапезы дверь в кабинет с грохотом распахнулась.
Несколько следовавших за ней воинов в черном с крайне унылыми лицами посмотрели на хозяина, опустились на одно колено прямо у порога, чтобы принести повинную и объясниться:
— Генерал, барышня Ху доставлена.
Ху Цинчэн с потемневшим лицом вскочил на ноги и принялся отчитывать Цинжо:
— Куда подевались те манеры, которым тебя учили дома?
Когда Хэ Вэйвэнь только вернулся с приграничных земель, ему немало пришлось выслушать от столичных книгочей-педантов о том, что он-де грубый вояка, не знающий приличий и не умеющий держать себя в обществе.
За прошедшие годы манеры Хэ Вэйвэня отточились до такой степени безупречности, что это слово не казалось преувеличением, да и сам он в повседневной жизни придавал важнейшее значение этикету и воспитанию.
Цинжо скривила губы. Ее длинные, послушные волосы водопадом ниспадали на спину, а изящное и нежное личико открывалось полностью. В нем сочетались девичья утонченность, красота и властный, дерзкий норов; все это, смешавшись с полуусмешкой и кривой ухмылкой на лице, а также парой сияющих черно-светящихся глаз, делало ее зловещей и одухотворенной — точь-в-точь принявший человеческий облик черный демон-паук, дерзкий и самовластный владыка всего сущего, который понятия не имеет о скромности и вежливости.
Цинжо подошла к столу и со звоном шлепнула по нему ладонью, отчего стоявшая посуда затрепетала. Уперевшись руками в столешницу и глядя на него сверху вниз с нескрываемым раздражением на лице, она процедила:
— Зачем звал?
Взгляд Хэ Вэйвэня упал на уставленный изысканными белыми нефритовыми блюдами стол, а уши уловили целую череду испуганно-оглушенных вдохов и тяжелое, хриплое дыхание стоявшего рядом Ху Цинчэна, казалось, готового упасть в обморок прямо здесь.
А ведь люди, которых он посылал обучать ее правилам, ежедневно присылали донесения о том, что всё идет гладко, что она послушна и кротка.
Кротка, послушна? И это нынешнее-то зрелище?
Хэ Вэйвэнь поднял на нее глаза и чуть тронул губы улыбкой — мягкой и всепрощающей.
В мгновение ока внезапно материализовавшиеся двое скрытных стражей заломили ей руки. Та, что секунду назад вела себя до крайности дерзко, в один миг оказалась коленопреклоненной неподалеку от стола, а к ее горлу уже был приставлен клинок.
Дверь кабинета бесшумно закрылась. Ху Цинчэн уже успел быстро опуститься на кони и замер, опустив голову и не смея вымолвить ни слова.
Хэ Вэйвэнь слегка приподнял взгляд, глядя на нее.
Она улыбалась. Алые губы, белые зубы, приоткрытый в усмешке рот обнажал кончик зубов и нежный влажный язычок.
Ее сияющие глаза искрились еще ярче, напоминая черный хрусталь, сквозь который пробивается солнце; игра света переливалась на грани ослепительного соблазна.
Словно не замечая приставленного к горлу кинжала, способного в любой момент лишить ее жизни, она беспечно скосила глаза на понурившегося и молчащего Ху Цинчэна:
— Ой~ мой добрый братец, я вновь имею удовольствие лицезреть это зрелище.
Когда она повернула голову, кинжал у ее горла не шелохнулся — острое лезвие рассекло ее нежную кожу, и оттуда брызнула яркая, ослепительная алая кровь. Не прошло и мгновения, как вороненый металл клинка и ее шея окрасились в багровый цвет.
Повернув голову обратно, она слизала кровь с уголка губ — истинный демон, которого прижали к ноглю, но в мыслях которого не было и тени раскаяния:
— Генерал Хэ, раз уж ты не разрешаешь мне говорить, зачем тогда звал? Просто чтобы я постояла и посмотрела, как ты ешь?
Тон был издевательским. Само словосочетание Генерал Хэ в ее издевательской манере звучало так странно, будто она бросалась грязными ругательствами.
Палочки в руке Хэ Вэйвэня метнулись с молниеносной быстротой и выбили кинжал, метивший ей в запястье.
Кинжал и палочки со звоном упали на пол неподалеку.
Тот стражник, что собирался полоснуть ее по рукам, опустился на колени, прося о помиловании, а второй вслед за ним разжал пальцы, отпустив ее руки.
Цинжо поднялась на ноги, разминая затекшие плечи и онемевшие от боли коленки — сказать, что ей не было больно после того резкого толчка на колени, было бы чистой ложью.
Она улыбалась с той бесстрашной, вызывающей и до боли ненавистной дерзостью, а ее взгляд напоминал сорвавшегося зверя, потерпевшего неудачу на охоте — в нем все сильнее закипала кровь и сквозило открытое выпадом пренебрежение.
— У генерала Хэ есть еще какие-то указания?
И во всем этом сквозило такое безумное, не знающее преград безумие.
Казалось, будто вовсе не ее только что силой заставили опуститься на колени, не ей держали у горла нож и едва не отрубили ладонь.
Хэ Вэйвэнь не стал смотреть на нее, а перевел взгляд на стоявшего на коленях с опущенной головой Ху Цинчэна:
— Уведи ее.
Ху Цинчэн отдал приказ, поклонился и поблагодарил за милость — поблагодарил за Цинжо, выразив признательность Хэ Вэйвэню за то, что тот только что отпустил ее.
— Тьфу.
Она снова подставила Ху Цинчэна, взмахнув рукой и стерев кровь с шеи прямо о собственную одежду; на ее желтом платье расцвело яркое и грязно-красное пятно.
Резко распахнув дверь кабинета, Цинжо бросила на Ху Цинчэна косой взгляд, бросив ядовитые слова:
— Ху Цинчэн, чего ж ты не попросишь его пожаловать тебе фамилию Хэ, чтобы стать его внучком?
Бам.
Дверь кабинета захлопнулась с такой силой, что в воздухе прокатилась звуковая волна.
Ху Цинчэн в ужасе и трепете ждал отмашки Хэ Вэйвэня, после которой собрался удалиться, как вдруг услышал его голос:
— В следующий раз...
Подождав добрую половину минуты, он так и не дождался продолжения. Мысли Хэ Вэйвэня его подчиненные перестали угадывать еще много лет назад — раз он молчит, значит, следует делать вид, будто ничего не было слышно.
Впрочем, Хэ Вэйвэнь и сам толком не знал, что именно хотел сказать. Приказать следить за собой и больше так не делать? Разве станет она слушать Ху Цинчэна? Очевидно, нет, а раз так, то и слова эти лишены всякого смысла.
Что же тогда оставалось добавить?
**
Из-за ее глаз
Я пощадил ее руку.
У нее прекрасные глаза,
исполненные жизненной силы,
...ослепительные и будоражащие сердце.
— [Черный ящик]
31. Ничтожный генерал (2)
Вечером в своем кабинете Хэ Вэйвэнь встретил тех четырех отправленных к ней на обучение старух-повитух из императорского дворца. И без того плотные женщины теперь словно раздались вширь еще на один круг.
Облаченные в блестящие золотом одежды, они выглядели точь-в-точь как ожившие статуэтки матушки-будды.
Судя по всему, жилось им отлично. И не просто отлично — превосходно.
Увидев его, они отвесили поклоны. Сам он сидел за письменным столом, и стоило ему лишь наполовину поднять руку, как все четыре старухи уже выпрямились.
Не успел он задать вопрос, как они, словно просыпавшийся из дырявого мешка горох, затараторили, наперебой расхваливая ее достоинства. Четыре женщины слаженно гармонировали друг с другом, не делая ни единой паузы — их выступление было отрепетировано лучше любой театральной постановки, и от начала и до конца они не оставляли никому ни единой возможности вставить хоть слово.
Продолжая литься соловьиной трелью добрых полпалочки благовоний, они наконец умолкли. Все прекрасные эпитеты, какие только существовали на свете, были приписаны ей одной — ее превознесли до небес и опустили до глубин земли.

Комментарии

Загрузка...