Глава 7. Спасение красавицы
Глава 7. Спасение красавицы
Они шли неторопливо, шаг в шаг, друг за другом. Западный рынок целиком оправдывал свою славу самого оживленного и людного уголка Чанъани. Утром Ли Кэ был слишком поглощен тревожными мыслями, чтобы как следует оглядеться, но теперь, когда дела были улажены и груз с плеч спал, он наконец смог в полной мере насладиться царившей вокруг атмосферой.
Они шли неторопливо, шаг в шаг, друг за другом. Западный рынок целиком оправдывал свою славу самого оживленного и людного уголка Чанъани. Утром Ли Кэ был слишком поглощен тревожными мыслями, чтобы как следует оглядеться, но теперь, когда дела были улажены и груз с плеч спал, он наконец смог в полной мере насладиться царившей вокруг атмосферой.
Улицы здесь были широкими и просторными, повсюду сновали толпы народа. Чайные лавки, торговые ряды, винные дома, закусочные и ремесленные мастерские тянулись сплошной чередой по обеим сторонам дороги. И пусть строениям недоставало роскоши современных зданий, их истасканный веками, сдержанный античный колорит таил в себе особую, ни с чем не сравнимую элегантность и тихую роскошь.
Улицы здесь были широкими и просторными, повсюду сновали толпы народа. Чайные лавки, торговые ряды, винные дома, закусочные и ремесленные мастерские тянулись сплошной чередой по обеим сторонам дороги. И пусть строениям недоставало роскоши современных зданий, их истасканный веками, сдержанный античный колорит таил в себе особую, ни с чем не сравнимую элегантность и тихую роскошь.
Шумная, пестрая толпа на главных уличах сливалась в сплошной колышущийся человеческий «океан». Здесь ехали в крытых паланкинах, проносились верхом на конях, несли коромысла с пожитками, тащили заплечные корзины, щеголяли с искривленными саблями на поясах или с тяжелыми копьями наперевес. Люди всех сословий и профессий образовывали непрерывный, гудящий поток. На свободных пятачках у обочин теснились мелкие торговцы: одни зазывали покупателей свежими фруктами и овощами, другие продавали утварь для дома, третьи раскладывали целебные мази от ушибов и растяжений, а неподалеку старики правили затупившиеся ножницы и кухонные тесаки или промышляли гаданием по рукам и лицам. Зычные крики зазывал сливались в единый грохот.
Шумная, пестрая толпа на главных уличах сливалась в сплошной колышущийся человеческий «океан». Здесь ехали в крытых паланкинах, проносились верхом на конях, несли коромысла с пожитками, тащили заплечные корзины, щеголяли с искривленными саблями на поясах или с тяжелыми копьями наперевес. Люди всех сословий и профессий образовывали непрерывный, гудящий поток. На свободных пятачках у обочин теснились мелкие торговцы: одни зазывали покупателей свежими фруктами и овощами, другие продавали утварь для дома, третьи раскладывали целебные мази от ушибов и растяжений, а неподалеку старики правили затупившиеся ножницы и кухонные тесаки или промышляли гаданием по рукам и лицам. Зычные крики зазывал сливались в единый грохот.
Вскоре они добрались до упомянутого Сяо Баоцзы знаменитого винного дома «Ванкэцзюй», расположенного в самом сердце Западного рынка. Двухэтажное здание радовало глаз широким фасадом, по обе стороны от массивных дверей висели алые шёлковые полотна с парными надписями тушью: «Щедрое вино привлекает гостей со всех четырех сторон, а сытные блюда оставляют след в каждом сердце».
Вскоре они добрались до упомянутого Сяо Баоцзы знаменитого винного дома «Ванкэцзюй», расположенного в самом сердце Западного рынка. Двухэтажное здание радовало глаз широким фасадом, по обе стороны от массивных дверей висели алые шёлковые полотна с парными надписями тушью: «Щедрое вино привлекает гостей со всех четырех сторон, а сытные блюда оставляют след в каждом сердце».
Внутри яблоку негде было упасть — посетители кишели роем. Когда Ли Кэ и Сяо Баоцзы переступили порог, свободных отдельных кабинок уже не осталось, так что им пришлось довольроваться столиком на втором этаже, возле самого окна. Усевшись, Ли Кэ заметил, что Сяо Баоцзы по привычке застыл у него за спиной, и поморщился от этакой нелепости:
Внутри яблоку негде было упасть — посетители кишели роем. Когда Ли Кэ и Сяо Баоцзы переступили порог, свободных отдельных кабинок уже не осталось, так что им пришлось довольроваться столиком на втором этаже, возле самого окна. Усевшись, Ли Кэ заметил, что Сяо Баоцзы по привычке застыл у него за спиной, и поморщился от этакой нелепости:
— Садись. Выбраться из дворца — уже удача, давай-ка поедим как положено.
— Садись. Выбраться из дворца — уже удача, давай-ка поедим как положено.
Сяо Баоцзы замялся, не смея ослушаться, но и сесть по-хозяйски не решился: он лишь боязливо примостился на самом краешке стула, занимая не больше трети сиденья.
Сяо Баоцзы замялся, не смея ослушаться, но и сесть по-хозяйски не решился: он лишь боязливо примостился на самом краешке стула, занимая не больше трети сиденья.
Ли Кэ промолчал, не став донимать мальчишку лишними нравоучениями. Он понимал: со времен глубокой древности порядок высших и низших незыблем, и даже в столь вольную эпоху, как Великая Тан, грань между господином и слугой оставалась неизменно четкой.
Ли Кэ промолчал, не став донимать мальчишку лишними нравоучениями. Он понимал: со времен глубокой древности порядок высших и низших незыблем, и даже в столь вольную эпоху, как Великая Тан, грань между господином и слугой оставалась неизменно четкой.
Тут же к их столу вспорхнул шустрый половой, рассыпаясь в любезностях:
Тут же к их столу вспорхнул шустрый половой, рассыпаясь в любезностях:
— Чего изволят благородные господа?
— Чего изволят благородные господа?
— Что у вас подают в качестве фирменного блюда? — справился Ли Кэ.
— Что у вас подают в качестве фирменного блюда? — справился Ли Кэ.
— О, без сомнений, это тушеные свиные ножки по-эпикурейски! — с гордостью выпалил мальчишка. — Таких даже придворные повара в императорских кухнях сстряпать не сумеют!
— О, без сомнений, это тушеные свиные ножки по-эпикурейски! — с гордостью выпалил мальчишка. — Таких даже придворные повара в императорских кухнях сстряпать не сумеют!
Сяо Баоцзы, услышав столь наглую хвастунскую ложь, тут же возмущенно вскинулся:
Сяо Баоцзы, услышав столь наглую хвастунскую ложь, тут же возмущенно вскинулся:
— Эй, язык-то придержи! С каких это пор обычная харчевня смеет тягаться с императорскими кулинарами? Совсем страх потерял?
— Эй, язык-то придержи! С каких это пор обычная харчевня смеет тягаться с императорскими кулинарами? Совсем страх потерял?
Но половой и не думал тушеваться:
Но половой и не думал тушеваться:
— А почему бы и нет? Хорошая стряпня есть хорошая стряпня! Вы что же, думаете, из самого дворца пожаловали? И впрямь отведали блюд от высочайших поваров? Тьфу!
— А почему бы и нет? Хорошая стряпня есть хорошая стряпня! Вы что же, думаете, из самого дворца пожаловали? И впрямь отведали блюд от высочайших поваров? Тьфу!
Сяо Баоцзы уже собирался продолжить перебранку, но Ли Кэ остановил его взмахом руки:
Сяо Баоцзы уже собирался продолжить перебранку, но Ли Кэ остановил его взмахом руки:
— Ладно, неси все лучшее, что найдется на кухне.
— Ладно, неси все лучшее, что найдется на кухне.
Половой, по одному лишь взгляду оценив богатые одежды гостя и поняв, что перед ним тугой кошелек, мгновенно сменил гнев на милость и перестал огрызаться с мальчишкой:
Половой, по одному лишь взгляду оценив богатые одежды гостя и поняв, что перед ним тугой кошелек, мгновенно сменил гнев на милость и перестал огрызаться с мальчишкой:
— Сию минуту-с! Погодите немного, ваше благородие, вино и закуски будут на столе в мгновение ока! — С этими словами он шустро сорвался с места.
— Сию минуту-с! Погодите немного, ваше благородие, вино и закуски будут на столе в мгновение ока! — С этими словами он шустро сорвался с места.
Проводив его взглядом, Сяо Баоцзы презрительно пробормотал себе под нос:
Проводив его взглядом, Сяо Баоцзы презрительно пробормотал себе под нос:
— Ишь ты, с дворцовыми поварами тягаться вздумал... Да я сам из стен императорского дворца родом!
— Ишь ты, с дворцовыми поварами тягаться вздумал... Да я сам из стен императорского дворца родом!
Ли Кэ нашел возню слуги забавной и, больше не обращая на него внимания, перевел взгляд за окно, погрузившись в созерцание уличной суеты.
Ли Кэ нашел возню слуги забавной и, больше не обращая на него внимания, перевел взгляд за окно, погрузившись в созерцание уличной суеты.
Со второго этажа жизнь Западного рынка казалась совершенно иной, исполненной особого размаха.
Со второго этажа жизнь Западного рынка казалась совершенно иной, исполненной особого размаха.
Вскоре на столе появились заказанные яства. Видя аппетитное изобилие, Ли Кэ почувствовал, как просыпается зверский аппетит, и принялся за еду.
Вскоре на столе появились заказанные яства. Видя аппетитное изобилие, Ли Кэ почувствовал, как просыпается зверский аппетит, и принялся за еду.
И впрямь, слова полового не были пустым хвастовством: пусть блюдам и недоставало изысканности дворцовых шедевров, в них чувствовалась своя, неповторимая изюминка. Ли Кэ уплетал за обе щеки. Сяо Баоцзы, окончательно забыв о недавнем стеснении, тоже вовсю уписывал угощение, сияя от восторга.
И впрямь, слова полового не были пустым хвастовством: пусть блюдам и недоставало изысканности дворцовых шедевров, в них чувствовалась своя, неповторимая изюминка. Ли Кэ уплетал за обе щеки. Сяо Баоцзы, окончательно забыв о недавнем стеснении, тоже вовсю уписывал угощение, сияя от восторга.
В этот самый момент из нижней залы наверх поднялись двое — седовласый старик с музыкальным инструментом в руках и хрупкая девушка, прижимавшаяся к его плечу.
В этот самый момент из нижней залы наверх поднялись двое — седовласый старик с музыкальным инструментом в руках и хрупкая девушка, прижимавшаяся к его плечу.
Пройдя в самый центр второго этажа, старик почтительно поклонился присутствующим:
Пройдя в самый центр второго этажа, старик почтительно поклонился присутствующим:
— Мы с дочерью — странствующие скитальцы, заброшенные волею судеб на эти улицы. Дозвольте исполнить для уважаемых господ короткую балладу, надеемся на ваше благосклонное внимание.
— Мы с дочерью — странствующие скитальцы, заброшенные волею судеб на эти улицы. Дозвольте исполнить для уважаемых господ короткую балладу, надеемся на ваше благосклонное внимание.
С этими словами он тронул струны, и из деревянного корпуса полилась чистая, печальная мелодия. Девушка, подхватив ритм, затянула песню.
С этими словами он тронул струны, и из деревянного корпуса полилась чистая, печальная мелодия. Девушка, подхватив ритм, затянула песню.
Ли Кэ никак не ожидал встретить здесь бродячих музыкантов из легенд, но новизна впечатления захватила его: прислушавшись внимательнее, он уловил в переливах струн глубокую, пронзительную тоску.
Ли Кэ никак не ожидал встретить здесь бродячих музыкантов из легенд, но новизна впечатления захватила его: прислушавшись внимательнее, он уловил в переливах струн глубокую, пронзительную тоску.
Он незаметно погрузился в этот хрупкий музыкальный мир.
Он незаметно погрузился в этот хрупкий музыкальный мир.
И вдруг, посреди благозвучного перебора, эту гармонию грубо разорвал противный, фальшивый визг:
И вдруг, посреди благозвучного перебора, эту гармонию грубо разорвал противный, фальшивый визг:
— Что за заунывное дерьмо вы тут завываете?! Слушать тошно! А ну, смени пластинку!
— Что за заунывное дерьмо вы тут завываете?! Слушать тошно! А ну, смени пластинку!
Музыка резко оборвалась. Второй этаж мгновенно погрузился в мертвую, звенящую тишину — всех словно громом поразило.
Музыка резко оборвалась. Второй этаж мгновенно погрузился в мертвую, звенящую тишину — всех словно громом поразило.
Ли Кэ повернул голову на источник шума: по лестнице поднимался широкоплечий детина с отталкивающими, сладострастными чертами лица, окруженный ватагой наглых головорезов. Истошный вопль исходил из уст бледного типа, державшегося за плечом главаря.
Ли Кэ повернул голову на источник шума: по лестнице поднимался широкоплечий детина с отталкивающими, сладострастными чертами лица, окруженный ватагой наглых головорезов. Истошный вопль исходил из уст бледного типа, державшегося за плечом главаря.
Громила вплыл на второй этаж, окинул присутствующих презрительным взглядом исподлобья и, наконец, зафиксировал масленый взгляд на поющей девушке.
Громила вплыл на второй этаж, окинул присутствующих презрительным взглядом исподлобья и, наконец, зафиксировал масленый взгляд на поющей девушке.
Сама по себе она не отличалась ослепительной красотой, но ее беззащитный, жалостливый вид пробуждал в каждом мужчине непреодолимое желание защитить это хрупкое создание.
Сама по себе она не отличалась ослепительной красотой, но ее беззащитный, жалостливый вид пробуждал в каждом мужчине непреодолимое желание защитить это хрупкое создание.
Половой, опомнившись от испуга, семенящей походкой подбежал к громиле:
Половой, опомнившись от испуга, семенящей походкой подбежал к громиле:
— Ой, господин Лю! Мы ведь давным-давно приберегли для вас лучшую отдельную кабинку, пожалуйте внутрь-с...
— Ой, господин Лю! Мы ведь давным-давно приберегли для вас лучшую отдельную кабинку, пожалуйте внутрь-с...
Услышав про свободную кабинку, Ли Кэ почувствовал укол досады: ведь им обоим минуту назад заявляли, что мест нет! Кто же этот господин Лю? Судя по подобострастию полового, здесь замешан кто-то влиятельный.
Услышав про свободную кабинку, Ли Кэ почувствовал укол досады: ведь им обоим минуту назад заявляли, что мест нет! Кто же этот господин Лю? Судя по подобострастию полового, здесь замешан кто-то влиятельный.
Однако господин Лю и не думал внимать уговорам слуги. Он жадно вглядывался в девичье лицо, и на его физиономии медленно расплывалось мерзкое, похотливое выражение.
Однако господин Лю и не думал внимать уговорам слуги. Он жадно вглядывался в девичье лицо, и на его физиономии медленно расплывалось мерзкое, похотливое выражение.
Мрачный подручный, заметив перемену в настроении хозяина, тут же шагнул вперед и, обращаясь к старику как к грязи под ногами, рявкнул:
Мрачный подручный, заметив перемену в настроении хозяина, тут же шагнул вперед и, обращаясь к старику как к грязи под ногами, рявкнул:
— Слышь, старый хрыч! Наш господин Лю желает, чтобы эта девца спела лично для него. Так что собирай свои манатки и марш за нами в поместье господина Лю, не то хуже будет!
— Слышь, старый хрыч! Наш господин Лю желает, чтобы эта девца спела лично для него. Так что собирай свои манатки и марш за нами в поместье господина Лю, не то хуже будет!
Старик бросил испуганный взгляд на сальную физиономию знатного повесы, затем прижал к себе дрожащую дочь и залепетал срывающимся голосом:
Старик бросил испуганный взгляд на сальную физиономию знатного повесы, затем прижал к себе дрожащую дочь и залепетал срывающимся голосом:
— Благородные господа, мы с радостью сыграем вам прямо здесь... Но в ваши хоромы идти — увольте, наши корни слишком ничтожны, чтобы сметь осквернять порог вашего дома.
— Благородные господа, мы с радостью сыграем вам прямо здесь... Но в ваши хоромы идти — увольте, наши корни слишком ничтожны, чтобы сметь осквернять порог вашего дома.
Услышав отказ, багряное от похоти лицо господина Лю исказилось яростью:
Услышав отказ, багряное от похоти лицо господина Лю исказилось яростью:
— Старый пес! Тебе оказывают честь, а ты нос воротишь? Жить надоело? На каком рынке в Чанъани ты собрался торговать своими костями?!
— Старый пес! Тебе оказывают честь, а ты нос воротишь? Жить надоело? На каком рынке в Чанъани ты собрался торговать своими костями?!
Стоило ему закончить, как шайка головорезов позади него дружно заржала, улюлюкая и пугая старика с дочерью до полусмерти.
Стоило ему закончить, как шайка головорезов позади него дружно заржала, улюлюкая и пугая старика с дочерью до полусмерти.
Ли Кэ, не выдержав этого бесчинства, со звоном ударил ладонью по столу:
Ли Кэ, не выдержав этого бесчинства, со звоном ударил ладонью по столу:
— Эй! Чанъань — это город, живущий по законам Великой Тан! С каких это пор обыкновенные подонки средь бела дня помыкают простым народом и чинят произвол? Или вы не ведаете страха перед государственным законом?!
— Эй! Чанъань — это город, живущий по законам Великой Тан! С каких это пор обыкновенные подонки средь бела дня помыкают простым народом и чинят произвол? Или вы не ведаете страха перед государственным законом?!
Господин Лю явно опешил от столь резкого окрика. Он уставился на разодетого юношу, чувствуя легкое замешательство.
Господин Лю явно опешил от столь резкого окрика. Он уставился на разодетого юношу, чувствуя легкое замешательство.
Тут его бледный прихвостень склонился к самому уху хозяина и прошептал:
Тут его бледный прихвостень склонился к самому уху хозяина и прошептал:
— Молодой господин, этот сопляк хоть и рядится в шелка, но в столице я знаю каждую собаку — нет среди знати такого лица! Наверняка какой-нибудь заезжий деревенщина из семьи богатеев-выскочек.
— Молодой господин, этот сопляк хоть и рядится в шелка, но в столице я знаю каждую собаку — нет среди знати такого лица! Наверняка какой-нибудь заезжий деревенщина из семьи богатеев-выскочек.
Услышав это, господин Лю вновь обрел уверенность и заговорил с утроенной дерзостью:
Услышав это, господин Лю вновь обрел уверенность и заговорил с утроенной дерзостью:
— Мелюзга! Ты чьих будешь? Какое твое собачье дело лезть в дела взрослых господ? Жизнь стала слишком скучной?
— Мелюзга! Ты чьих будешь? Какое твое собачье дело лезть в дела взрослых господ? Жизнь стала слишком скучной?

Комментарии

Загрузка...