Спустя несколько дней Чжу Гаосюй вместе с яньской армией вернулся в Бэйпин.
Спустя несколько дней Чжу Гаосюй вместе с яньской армией вернулся в Бэйпин.
Рана сотника Ван Биня от пищали оказалась пустяковой, всего лишь задело плоть — если не занесет заразу, заживет быстро. Чжу Гаосюй заставил его сняться и показаться. Убедившись, что края раны уже стягиваются, он успокоился и велел подчиненному отправляться домой, на покой.
Рана сотника Ван Биня от пищали оказалась пустяковой, всего лишь задело плоть — если не занесет заразу, заживет быстро. Чжу Гаосюй заставил его сняться и показаться. Убедившись, что края раны уже стягиваются, он успокоился и велел подчиненному отправляться домой, на покой.
Стоило князю вернуться в свою усадьбу удельного князя Гаояна, как навстречу гурьбой высыпали слуги и евнухи, наперебой осыпая его заботливыми расспросами. Сбросив тяжелые доспехи и походное облачение, Гаосюй удалился в покои во внутреннем дворе.
Стоило князю вернуться в свою усадьбу удельного князя Гаояна, как навстречу гурьбой высыпали слуги и евнухи, наперебой осыпая его заботливыми расспросами. Сбросив тяжелые доспехи и походное облачение, Гаосюй удалился в покои во внутреннем дворе.
В усадьбе все оставалось по-прежнему, слуги мелькали те же, но Чжу Гаосюя не покидало гнетущее ощущение пустоты. Словно человек, который годами пропадал на чужбине, внезапно вернулся под родную крышу, но вместо тепла ощутил лишь холодное отчуждение.
В усадьбе все оставалось по-прежнему, слуги мелькали те же, но Чжу Гаосюя не покидало гнетущее ощущение пустоты. Словно человек, который годами пропадал на чужбине, внезапно вернулся под родную крышу, но вместо тепла ощутил лишь холодное отчуждение.
Разумеется, усадьба не пустовала — челяди хватало. Но вскоре он понял, чего именно ему недоставало.
Разумеется, усадьба не пустовала — челяди хватало. Но вскоре он понял, чего именно ему недоставало.
Рядом не было Ду Цяньжуй.
Рядом не было Ду Цяньжуй.
Без нее исчезли изысканные, приготовленные с душой кушанья, пропало то сладостное предвкушение встречи и легких, занимательных бесед, что скрашивали его вечера.
Без нее исчезли изысканные, приготовленные с душой кушанья, пропало то сладостное предвкушение встречи и легких, занимательных бесед, что скрашивали его вечера.
Заняться было нечем, сон не шел, а на душе скребли кошки — в таком неспокойном состоянии ни книга, ни партия в вейци не принесли бы облегчения. Сменив парадный наряд на простое шелковое платье кофейного цвета, князь кликнул Ван Гуя, прихватил кошель с деньгами и велел седлать коней.
Заняться было нечем, сон не шел, а на душе скребли кошки — в таком неспокойном состоянии ни книга, ни партия в вейци не принесли бы облегчения. Сменив парадный наряд на простое шелковое платье кофейного цвета, князь кликнул Ван Гуя, прихватил кошель с деньгами и велел седлать коней.
Напрягая память, чтобы отыскать дорогу к заветному переулку, Чжу Гаосюй в сопровождении верного слуги направился к Косому переулку, что лежал у северного берега озера Хайцзы.
Напрягая память, чтобы отыскать дорогу к заветному переулку, Чжу Гаосюй в сопровождении верного слуги направился к Косому переулку, что лежал у северного берега озера Хайцзы.
В тот день под стенами Чжэньдина один из его личных гвардейцев, Чэнь Дачуй, отдавая князю своего коня, успел выкрикнуть домашний адрес. В безумии схватки Гаосюй едва запомнил лицо воина, но эти несколько слов врезались в его память намертво. Он просто не имел права их забыть — ведь эта ниточка была оплачена чужой жизнью.
В тот день под стенами Чжэньдина один из его личных гвардейцев, Чэнь Дачуй, отдавая князю своего коня, успел выкрикнуть домашний адрес. В безумии схватки Гаосюй едва запомнил лицо воина, но эти несколько слов врезались в его память намертво. Он просто не имел права их забыть — ведь эта ниточка была оплачена чужой жизнью.
Они тогда находились в плотном кольце врагов. Всадники Чжу Гаосюя брали верх лишь благодаря стремительному натиску, но лишиться коня в такой мясорубке означало верную гибель. Чэнь Дачуй добровольно отдал своего скакуна и назвал свой дом — помысел его был прост и ясен: расставаясь с конем, он обрекал себя на смерть, но верил, что князь не оставит его близких.
Они тогда находились в плотном кольце врагов. Всадники Чжу Гаосюя брали верх лишь благодаря стремительному натиску, но лишиться коня в такой мясорубке означало верную гибель. Чэнь Дачуй добровольно отдал своего скакуна и назвал свой дом — помысел его был прост и ясен: расставаясь с конем, он обрекал себя на смерть, но верил, что князь не оставит его близких.
И пусть Дачуй был всего лишь безвестным ратником, Чжу Гаосюй не принадлежал к тем вельможам, что меряют ценность человеческой жизни высотой чина.
И пусть Дачуй был всего лишь безвестным ратником, Чжу Гаосюй не принадлежал к тем вельможам, что меряют ценность человеческой жизни высотой чина.
Добравшись до Косого переулка, они порасспрашивали прохожих и вскоре вышли к Факельному тупику. Гаосюй велел Ван Гую разузнать у местных, где именно живет семья латника.
Добравшись до Косого переулка, они порасспрашивали прохожих и вскоре вышли к Факельному тупику. Гаосюй велел Ван Гую разузнать у местных, где именно живет семья латника.
Послышался негромкий голос Ван Гуя, расспрашивающего какого-то прохожего:
Послышался негромкий голос Ван Гуя, расспрашивающего какого-то прохожего:
— Почтенный, не подскажете, где тут дом Чэнь Дачуя? Он из военных поселенцев, должен здесь жить.
— Почтенный, не подскажете, где тут дом Чэнь Дачуя? Он из военных поселенцев, должен здесь жить.
Чжу Гаосюй медленно брел следом, ведя коня под уздцы и разглядывая окрестности. Этот район до боли напоминал ему полуразрушенные трущобы из его прошлой жизни, которые никогда не знали ремонта. По обе стороны тянулись приземистые хибарки с двускатными крышами. Земля под ногами, несмотря на явные попытки ее подмести, лоснилась от вековой грязи. Кое-где виднелись распахнутые двери крошечных лавок, торговавших всякой мелочью.
Чжу Гаосюй медленно брел следом, ведя коня под уздцы и разглядывая окрестности. Этот район до боли напоминал ему полуразрушенные трущобы из его прошлой жизни, которые никогда не знали ремонта. По обе стороны тянулись приземистые хибарки с двускатными крышами. Земля под ногами, несмотря на явные попытки ее подмести, лоснилась от вековой грязи. Кое-где виднелись распахнутые двери крошечных лавок, торговавших всякой мелочью.
Впрочем, так выглядел почти весь Бэйпин, если не считать пышных усадеб знати и богачей. Жилища простых людей строились с крошечными оконцами и узкими дверями, отчего внутри них всегда царил полумрак.
Впрочем, так выглядел почти весь Бэйпин, если не считать пышных усадеб знати и богачей. Жилища простых людей строились с крошечными оконцами и узкими дверями, отчего внутри них всегда царил полумрак.
Вскоре Ван Гуй вернулся, ведя коня. Наклонившись к уху князя, он негромко доложил:
Вскоре Ван Гуй вернулся, ведя коня. Наклонившись к уху князя, он негромко доложил:
— Господин Хун, разузнал. Нам чуть дальше по улице.
— Господин Хун, разузнал. Нам чуть дальше по улице.
— Показывай дорогу, — кивнул Гаосюй.
— Показывай дорогу, — кивнул Гаосюй.
Они прошли еще немного, пока слуга не указал на невзрачную лавчонку, выходящую прямо на улицу:
Они прошли еще немного, пока слуга не указал на невзрачную лавчонку, выходящую прямо на улицу:
— Господин, пришли. Вот она.
— Господин, пришли. Вот она.
Чжу Гаосюй глянул туда и опешил. Лавка походила на дешевую харчевню, где торговали лапшой и пампушками. У самого входа какой-то здоровяк мыл посуду в деревянной лохани, повязав голову серой тряпкой. Приглядевшись, князь изумился — черты лица показались ему смутно знакомыми. Да ведь это сам Чэнь Дачуй!
Чжу Гаосюй глянул туда и опешил. Лавка походила на дешевую харчевню, где торговали лапшой и пампушками. У самого входа какой-то здоровяк мыл посуду в деревянной лохани, повязав голову серой тряпкой. Приглядевшись, князь изумился — черты лица показались ему смутно знакомыми. Да ведь это сам Чэнь Дачуй!
— Чэнь Дачуй? — неверующе окликнул его Гаосюй.
— Чэнь Дачуй? — неверующе окликнул его Гаосюй.
Здоровяк резко вскинул голову. Глаза его округлились. Вскочив на ноги, он торопливо вытер мокрые руки о грязный передник и рухнул на одно колено, преклоняясь в воинском приветствии:
Здоровяк резко вскинул голову. Глаза его округлились. Вскочив на ноги, он торопливо вытер мокрые руки о грязный передник и рухнул на одно колено, преклоняясь в воинском приветствии:
— Ничтожный слуга приветствует Ваше Высочество! Какими судьбами...
— Ничтожный слуга приветствует Ваше Высочество! Какими судьбами...
— Живой?! — сорвалось с губ Чжу Гаосюя.
— Живой?! — сорвалось с губ Чжу Гаосюя.
Он шагнул вперед, крепко обхватил плечи Дачуя и рывком поднял его на ноги — точь-в-точь как любил делать его отец, князь Янь.
Он шагнул вперед, крепко обхватил плечи Дачуя и рывком поднял его на ноги — точь-в-точь как любил делать его отец, князь Янь.
В этот момент из темного дверного проема показалась молодая женщина в засаленном переднике. Придерживая за плечо маленького сынишку, она застыла на пороге, испуганно глядя на нежданных гостей.
В этот момент из темного дверного проема показалась молодая женщина в засаленном переднике. Придерживая за плечо маленького сынишку, она застыла на пороге, испуганно глядя на нежданных гостей.
Хоть Чжу Гаосюй и облачился в простое платье, благородство его происхождения так и бросалось в глаза. Дорогая ткань, безупречный покрой, виднеющийся из-под ворота тончайший белый шелк исподнего — в этих трущобах люди столь высокого полета почти не объявлялись.
Хоть Чжу Гаосюй и облачился в простое платье, благородство его происхождения так и бросалось в глаза. Дорогая ткань, безупречный покрой, виднеющийся из-под ворота тончайший белый шелк исподнего — в этих трущобах люди столь высокого полета почти не объявлялись.
Чэнь Дачуй обернулся и легонько подтолкнул жену вперед:
Чэнь Дачуй обернулся и легонько подтолкнул жену вперед:
— Глупая, чего застыла? Это сам его высочество, удельный князь Гаоян! Быстро кланяйся, и малого веди!
— Глупая, чего застыла? Это сам его высочество, удельный князь Гаоян! Быстро кланяйся, и малого веди!
— Полно, оставьте церемонии, — Чжу Гаосюй упреждающе махнул рукой.
— Полно, оставьте церемонии, — Чжу Гаосюй упреждающе махнул рукой.
Заметив, как Дачуй умоляюще моргнул и едва заметно качнул головой, князь все понял без слов.
Заметив, как Дачуй умоляюще моргнул и едва заметно качнул головой, князь все понял без слов.
«Он ведь просто не хочет, чтобы жена знала о его безрассудстве на поле боя, — догадался он. — Зачем зря пугать женщину рассказами о том, как он едва не сложил голову под вражескими клинками?»
«Он ведь просто не хочет, чтобы жена знала о его безрассудстве на поле боя, — догадался он. — Зачем зря пугать женщину рассказами о том, как он едва не сложил голову под вражескими клинками?»
Эта бесхитростная забота ратника о покое близких глубоко тронула его душу.
Эта бесхитростная забота ратника о покое близких глубоко тронула его душу.
Суетясь, Дачуй проводил гостя внутрь и усадил на почетное место.
Суетясь, Дачуй проводил гостя внутрь и усадил на почетное место.
— Быстрее неси наши лучшие чашки! И тот чай, праздничный, завари! — прикрикнул он на жену.
— Быстрее неси наши лучшие чашки! И тот чай, праздничный, завари! — прикрикнул он на жену.
Внутри хижины царил кромешный мрак — окон здесь не было вовсе, и лишь узкая полоса дневного света проникала сквозь распахнутую дверь, едва разгоняя сумерки в глубине жилища.
Внутри хижины царил кромешный мрак — окон здесь не было вовсе, и лишь узкая полоса дневного света проникала сквозь распахнутую дверь, едва разгоняя сумерки в глубине жилища.
Сесть в присутствии господина Дачуй не решился. Он робко замер у стола и негромко заговорил:
Сесть в присутствии господина Дачуй не решился. Он робко замер у стола и негромко заговорил:
— В тот день под Чжэньдином колосьями люди ложились, ужас что творилось... Лошадей без седоков много носилось, вот я одну и перехватил. Гляжу — реет ваше алое знамя, ну я и пристроился к гвардейцам. Так вместе и пробились, чудом уцелел.
— В тот день под Чжэньдином колосьями люди ложились, ужас что творилось... Лошадей без седоков много носилось, вот я одну и перехватил. Гляжу — реет ваше алое знамя, ну я и пристроился к гвардейцам. Так вместе и пробились, чудом уцелел.
— Ха-ха! Ну и славно, — искренне рассмеялся Чжу Гаосюй. — Скажу честно: пока ехал сюда, сердце было не на месте. Всю дорогу голову ломал, какими словами утешать твою безутешную вдову и сирот... Слава небу, обошлось. У меня аж от сердца отлегло.
— Ха-ха! Ну и славно, — искренне рассмеялся Чжу Гаосюй. — Скажу честно: пока ехал сюда, сердце было не на месте. Всю дорогу голову ломал, какими словами утешать твою безутешную вдову и сирот... Слава небу, обошлось. У меня аж от сердца отлегло.
Дачуй лишь глуповато чесал затылок да широко улыбался — красноречием простой солдат обделен не был, но перед лицом князя все слова разом вылетели у него из головы.
Дачуй лишь глуповато чесал затылок да широко улыбался — красноречием простой солдат обделен не был, но перед лицом князя все слова разом вылетели у него из головы.
— Велика ли семья твоя? — поинтересовался Гаосюй, оглядываясь.
— Велика ли семья твоя? — поинтересовался Гаосюй, оглядываясь.
— Семья-то у нас из военных поселенцев, — охотно отозвался ратник. — Наш надел за городом остался, там отец с матерью да младшие братья хозяйство ведут. Старшая сестра тоже за военного вышла. Сам я — реестровый латник, при вашей усадьбе службу несу. Вот, перевез в город жену с ребятишками, жилье снимаем. Еще двоюродный брат со мной примостился — он в запасных числится, помогает по дому да за покупками ходит. Сейчас как раз за мукой убежал.
— Семья-то у нас из военных поселенцев, — охотно отозвался ратник. — Наш надел за городом остался, там отец с матерью да младшие братья хозяйство ведут. Старшая сестра тоже за военного вышла. Сам я — реестровый латник, при вашей усадьбе службу несу. Вот, перевез в город жену с ребятишками, жилье снимаем. Еще двоюродный брат со мной примостился — он в запасных числится, помогает по дому да за покупками ходит. Сейчас как раз за мукой убежал.
Чжу Гаосюй понимающе кивнул. Так жила большая часть армии Великой Мин. Участь военных поселенцев — гуньху — была предопределена из рода в род: один взрослый мужчина уходил на действительную службу «исправным ратником», а семья выделяла ему в помощь одного-двух «запасных» из числа младшей родни. Взамен государство освобождало всю семью от изнурительной казенной барщины.
Чжу Гаосюй понимающе кивнул. Так жила большая часть армии Великой Мин. Участь военных поселенцев — гуньху — была предопределена из рода в род: один взрослый мужчина уходил на действительную службу «исправным ратником», а семья выделяла ему в помощь одного-двух «запасных» из числа младшей родни. Взамен государство освобождало всю семью от изнурительной казенной барщины.
Чтобы обучить простого крестьянина военному делу, снабдить его добрым доспехом, оружием, конем и провиантом, требовались колоссальные средства и усилия десятков людей. А в битвах вроде Чжэньдина такие солдаты гибли десятками тысяч в день. Война всегда была непомерно дорогой и безжалостной забавой, пожиравшей львиную долю казны Поднебесной.
Чтобы обучить простого крестьянина военному делу, снабдить его добрым доспехом, оружием, конем и провиантом, требовались колоссальные средства и усилия десятков людей. А в битвах вроде Чжэньдина такие солдаты гибли десятками тысяч в день. Война всегда была непомерно дорогой и безжалостной забавой, пожиравшей львиную долю казны Поднебесной.
На бумаге уложение Чжу Юаньчжана выглядело стройным, но на деле система военных поселений уже давно трещала по швам, о чем князю было прекрасно известно.
На бумаге уложение Чжу Юаньчжана выглядело стройным, но на деле система военных поселений уже давно трещала по швам, о чем князю было прекрасно известно.
Поговорив еще немного о житейских делах, Гаосюй сделал знак стоявшему у двери Ван Гую.
Поговорив еще немного о житейских делах, Гаосюй сделал знак стоявшему у двери Ван Гую.
Тот торопливо приблизился и выложил на темный, лоснящийся от жира стол увесистый сверток. Там лежали новенькие бумажные ассигнации — государственные казначейские билеты — и несколько тяжелых связок медных монет.
Тот торопливо приблизился и выложил на темный, лоснящийся от жира стол увесистый сверток. Там лежали новенькие бумажные ассигнации — государственные казначейские билеты — и несколько тяжелых связок медных монет.
— Я шел сюда с тяжелым сердцем, думая, что ты погиб, — произнес Чжу Гаосюй, похлопав по свертку. — Хотел взять твою семью под крыло и помогать им из собственных средств. Теперь вижу, что это ни к чему. Но раз уж принес серебро — забери. Пусть это будет тебе наградой за верность и храбрость.
— Я шел сюда с тяжелым сердцем, думая, что ты погиб, — произнес Чжу Гаосюй, похлопав по свертку. — Хотел взять твою семью под крыло и помогать им из собственных средств. Теперь вижу, что это ни к чему. Но раз уж принес серебро — забери. Пусть это будет тебе наградой за верность и храбрость.
— Премного благодарен Вашему Высочеству! Век не забуду вашей милости! — Дачуй снова повалился в ноги.
— Премного благодарен Вашему Высочеству! Век не забуду вашей милости! — Дачуй снова повалился в ноги.
Князь с хлопком поднялся из-за стола и дружески похлопал ратника по плечу:
Князь с хлопком поднялся из-за стола и дружески похлопал ратника по плечу:
— Ты парень верный и не из трусливых. Держись меня, Дачуй, а я своих людей в обиду никогда не давал и не дам.
— Ты парень верный и не из трусливых. Держись меня, Дачуй, а я своих людей в обиду никогда не давал и не дам.
Латник преданно закивал, провожая гостя до порога.
Латник преданно закивал, провожая гостя до порога.
— Счастливого пути Вашему Высочеству! — крикнул он вслед.
— Счастливого пути Вашему Высочеству! — крикнул он вслед.
И еще долго Чэнь Дачуй стоял на пыльной улице, замерев в глубоком поклоне.
И еще долго Чэнь Дачуй стоял на пыльной улице, замерев в глубоком поклоне.
Возвращаясь обратно, Чжу Гаосюй сделал крюк и заглянул к харчевне «У Биня». Дверь оказалась заперта на тяжелый засов — заведение, похоже, окончательно приказало долго жить. Простояв у закрытых дверей около получаса в горьком раздумье, он уныло поплелся домой.
Возвращаясь обратно, Чжу Гаосюй сделал крюк и заглянул к харчевне «У Биня». Дверь оказалась заперта на тяжелый засов — заведение, похоже, окончательно приказало долго жить. Простояв у закрытых дверей около получаса в горьком раздумье, он уныло поплелся домой.
***
***
На следующее утро, приведя себя в порядок, Чжу Гаосюй отправился в главный дворец князя Яня. Долг сыновней почтительности велел ему после возвращения из похода первым же делом засвидетельствовать почтение матушке, княгине Сюй.
На следующее утро, приведя себя в порядок, Чжу Гаосюй отправился в главный дворец князя Яня. Долг сыновней почтительности велел ему после возвращения из похода первым же делом засвидетельствовать почтение матушке, княгине Сюй.
Едва он миновал парадные ворота усадьбы, навстречу ему по дорожке поспешил евнух Ма Хэ. Почтительно поклонившись, он проговорил:
Едва он миновал парадные ворота усадьбы, навстречу ему по дорожке поспешил евнух Ма Хэ. Почтительно поклонившись, он проговорил:
— Ваше Высочество, князь сейчас находится в передней зале и как раз расспрашивал о вас. Не соизволите ли прежде пройти туда?
— Ваше Высочество, князь сейчас находится в передней зале и как раз расспрашивал о вас. Не соизволите ли прежде пройти туда?
Гаосюй молча кивнул в знак согласия.
Гаосюй молча кивнул в знак согласия.
Поднявшись по каменным ступеням, он вступил под своды просторного зала. Возле отца стоял еще один человек в скромном чиновничьем халате — то был советник Цзинь Чжун.
Поднявшись по каменным ступеням, он вступил под своды просторного зала. Возле отца стоял еще один человек в скромном чиновничьем халате — то был советник Цзинь Чжун.
— Сын приветствует отца, — Чжу Гаосюй склонился в глубоком поклоне.
— Сын приветствует отца, — Чжу Гаосюй склонился в глубоком поклоне.
— Добро, — бросил Чжу Ди, на мгновение оторвавшись от разложенной на столе карты. Махнув рукой, дозволяя сыну выпрямиться, он вновь углубился в изучение чертежей.
— Добро, — бросил Чжу Ди, на мгновение оторвавшись от разложенной на столе карты. Махнув рукой, дозволяя сыну выпрямиться, он вновь углубился в изучение чертежей.
От той бесшабашной радости и ликования, что озаряли лицо князя Яня на поле боя, не осталось и следа.
От той бесшабашной радости и ликования, что озаряли лицо князя Яня на поле боя, не осталось и следа.
«Должно быть, в день победы под Чжэньдином он просто выказывал напускную веселость, чтобы приободрить уставших воевод и поднять дух войска?» — подумал Гаосюй.
«Должно быть, в день победы под Чжэньдином он просто выказывал напускную веселость, чтобы приободрить уставших воевод и поднять дух войска?» — подумал Гаосюй.
Спустя некоторое время Чжу Ди тяжело вздохнул, откинулся на спинку резного кресла и потер переносицу:
Спустя некоторое время Чжу Ди тяжело вздохнул, откинулся на спинку резного кресла и потер переносицу:
— Ли Цзинлун хвастает, будто ведет на нас полмиллиона сабель. Его рать уже стягивается к берегам реки Хуто. А наших сил все еще слишком мало... Мы по-прежнему уязвимы.
— Ли Цзинлун хвастает, будто ведет на нас полмиллиона сабель. Его рать уже стягивается к берегам реки Хуто. А наших сил все еще слишком мало... Мы по-прежнему уязвимы.
Чжу Гаосюй хранил молчание, внимательно слушая отца.
Чжу Гаосюй хранил молчание, внимательно слушая отца.
— Ли Цзинлун грозит нам с юга, — продолжил князь Янь. — Но и с севера над нами висит дамоклов меч: войска Ляодуна и три урянхайских гарнизона караулят наши тылы. Особую опасность представляют кочевники из Трех гарнизонов — Доянь, Фуюй и Тайнин, что служат под началом князя Нина. Их конница славится небывалой отвагой и свирепостью.
— Ли Цзинлун грозит нам с юга, — продолжил князь Янь. — Но и с севера над нами висит дамоклов меч: войска Ляодуна и три урянхайских гарнизона караулят наши тылы. Особую опасность представляют кочевники из Трех гарнизонов — Доянь, Фуюй и Тайнин, что служат под началом князя Нина. Их конница славится небывалой отвагой и свирепостью.
Мы с Даоянем все взвесили и решили бить врага по частям. Пока оставим Ли Цзинлуна в покое. Наша первейшая задача — переманить на свою сторону полки князя Нина. Лишь укрепив собственные силы его гвардией, мы сможем помериться силами с южанами.
Мы с Даоянем все взвесили и решили бить врага по частям. Пока оставим Ли Цзинлуна в покое. Наша первейшая задача — переманить на свою сторону полки князя Нина. Лишь укрепив собственные силы его гвардией, мы сможем помериться силами с южанами.
— Мудрое решение, Ваше Высочество! — угодливо склонился Цзинь Чжун.
— Мудрое решение, Ваше Высочество! — угодливо склонился Цзинь Чжун.
Чжу Ди перевел проницательный взор на второго сына:
Чжу Ди перевел проницательный взор на второго сына:
— Я помню, как ловко ты прибрал к рукам Чжан Синя. У тебя есть к этому делу природный талант. Посему я решил направить тебя в гарнизон Юнпин. Будешь обучать тамошних новобранцев и крепить оборону. Заодно попытаешься нащупать ниточки к князю Нину. Нам нужно собрать под свое крыло как можно больше людей, чтобы раздуть пламя нашего похода. Что скажешь, Гаосюй? Не убоишься такой ноши?
— Я помню, как ловко ты прибрал к рукам Чжан Синя. У тебя есть к этому делу природный талант. Посему я решил направить тебя в гарнизон Юнпин. Будешь обучать тамошних новобранцев и крепить оборону. Заодно попытаешься нащупать ниточки к князю Нину. Нам нужно собрать под свое крыло как можно больше людей, чтобы раздуть пламя нашего похода. Что скажешь, Гаосюй? Не убоишься такой ноши?
Чжу Гаосюй на мгновение задумался, прикидывая расклады, а затем почтительно сложил ладони:
Чжу Гаосюй на мгновение задумался, прикидывая расклады, а затем почтительно сложил ладони:
— Сын готов безропотно исполнить любую волю отца. Однако с князем Нином я прежде знаться не знался, оттого боюсь, что мои старания могут не принести желаемых плодов...
— Сын готов безропотно исполнить любую волю отца. Однако с князем Нином я прежде знаться не знался, оттого боюсь, что мои старания могут не принести желаемых плодов...
— Дорогу осилит идущий, — отмахнулся Чжу Ди. — Главное — приложи все усилия, а награда тебя найдет. — Он указал на стоявшего рядом советника: — Всеми вестями, что придут из владений князя Нина, с тобой будет делиться Цзинь Чжун.
— Дорогу осилит идущий, — отмахнулся Чжу Ди. — Главное — приложи все усилия, а награда тебя найдет. — Он указал на стоявшего рядом советника: — Всеми вестями, что придут из владений князя Нина, с тобой будет делиться Цзинь Чжун.
Понимая, что спор здесь неуместен, Гаосюй смиренно склонил голову:
Понимая, что спор здесь неуместен, Гаосюй смиренно склонил голову:
— Сын повинуется.
— Сын повинуется.
— Отлично, — небрежно бросил Чжу Ди. — Цзинь Чжун, ступай, собери все донесения касательно князя Нина и передай их Гаосюю.
— Отлично, — небрежно бросил Чжу Ди. — Цзинь Чжун, ступай, собери все донесения касательно князя Нина и передай их Гаосюю.
— Будет исполнено, Ваше Высочество. Позвольте откланяться, — чиновник отвесил глубокий поклон и попятился к выходу.
— Будет исполнено, Ваше Высочество. Позвольте откланяться, — чиновник отвесил глубокий поклон и попятился к выходу.
Стоило шагам советника затихнуть за дверью, как Чжу Ди задумчиво произнес:
Стоило шагам советника затихнуть за дверью, как Чжу Ди задумчиво произнес:
— А ведь мы с тобой, Гаосюй, похожи как две капли воды. Сама матушка твоя не раз говаривала, будто нас из одной формы отлили...
— А ведь мы с тобой, Гаосюй, похожи как две капли воды. Сама матушка твоя не раз говаривала, будто нас из одной формы отлили...
Чжу Гаосюй невольно вгляделся в черты отца. Князь Янь был широк в кости, крепок телом, с крупным волевым лицом, высоким носом, широким лбом и волевым очертанием губ. Конечно, по меркам изнеженных юношей из его прошлой жизни, Чжу Ди трудно было назвать писаным красавцем, но от всей его фигуры веяло истинно мужской, державной силой. Действительно, узколицым и худосочным хлыщам — что в древности, что в грядущие века — никогда не сравниться в величии с такими богатырями.
Чжу Гаосюй невольно вгляделся в черты отца. Князь Янь был широк в кости, крепок телом, с крупным волевым лицом, высоким носом, широким лбом и волевым очертанием губ. Конечно, по меркам изнеженных юношей из его прошлой жизни, Чжу Ди трудно было назвать писаным красавцем, но от всей его фигуры веяло истинно мужской, державной силой. Действительно, узколицым и худосочным хлыщам — что в древности, что в грядущие века — никогда не сравниться в величии с такими богатырями.
Тем временем Чжу Ди продолжал, понизив голос:
Тем временем Чжу Ди продолжал, понизив голос:
— Будь на то моя воля, я бы еще в самом начале назначил тебя своим наследником.
— Будь на то моя воля, я бы еще в самом начале назначил тебя своим наследником.
— Полноте, отец, не стоит искушать судьбу, — торопливо возразил Чжу Гаосюй. — Ваш покорный сын не жаждет власти и чинов. Зачем вносить раздор в семью и навлекать гнев старшего брата? К чему эти лишние беды?
— Полноте, отец, не стоит искушать судьбу, — торопливо возразил Чжу Гаосюй. — Ваш покорный сын не жаждет власти и чинов. Зачем вносить раздор в семью и навлекать гнев старшего брата? К чему эти лишние беды?
Это обещание звучало уже во второй раз, и Гаосюй чувствовал, что сейчас отец говорит искренне. Нависшая над ними смертельная угроза заставляла князя Яня забыть о прежних предрассудках — перед лицом гибели он думал лишь о том, как уцелеть и победить. Чжу Гаосюй был его главной опорой, родным сыном, доказавшим свою преданность в бою. Ради его верности Чжу Ди сейчас готов был посулить полцарства.
Это обещание звучало уже во второй раз, и Гаосюй чувствовал, что сейчас отец говорит искренне. Нависшая над ними смертельная угроза заставляла князя Яня забыть о прежних предрассудках — перед лицом гибели он думал лишь о том, как уцелеть и победить. Чжу Гаосюй был его главной опорой, родным сыном, доказавшим свою преданность в бою. Ради его верности Чжу Ди сейчас готов был посулить полцарства.
В такие переломные моменты подозрительность и жесткий контроль могли лишь сгубить дело. Куда разумнее было дать соратникам волю и разжечь в них честолюбие. Надо отдать Чжу Ди должное — искусством властвовать и вести за собой людей он владел в совершенстве.
В такие переломные моменты подозрительность и жесткий контроль могли лишь сгубить дело. Куда разумнее было дать соратникам волю и разжечь в них честолюбие. Надо отдать Чжу Ди должное — искусством властвовать и вести за собой людей он владел в совершенстве.
В искренности отца сомневаться не приходилось...
В искренности отца сомневаться не приходилось...
«Вот только люди его калибра с легким сердцем забывают старые посулы, стоит ветру перемениться...» — напомнил себе Гаосюй.
«Вот только люди его калибра с легким сердцем забывают старые посулы, стоит ветру перемениться...» — напомнил себе Гаосюй.
Да, великие мужи тем и отличались: они оценивали пользу в сию секунду и без зазрения совести отказывались от былых клятв, едва те теряли выгоду.
Да, великие мужи тем и отличались: они оценивали пользу в сию секунду и без зазрения совести отказывались от былых клятв, едва те теряли выгоду.

Комментарии

Загрузка...