Словно в затишье после яростной бури, бескрайняя равнина под Чжэньдином вновь погрузилась в безмолвие. Лишь позавчера здесь отгремела великая битва, в которой сошлись лицом к лицу двести тысяч воинов, а теперь воцарился мертвенный покой. Словно два израненных зверя, армии разошлись по углам, в глубоком уединении зализывая свои раны.
Словно в затишье после яростной бури, бескрайняя равнина под Чжэньдином вновь погрузилась в безмолвие. Лишь позавчера здесь отгремела великая битва, в которой сошлись лицом к лицу двести тысяч воинов, а теперь воцарился мертвенный покой. Словно два израненных зверя, армии разошлись по углам, в глубоком уединении зализывая свои раны.
В главном шатре князя Янь военачальники и советники долго хранили угрюмое молчание. Наконец кто-то предложил отвести войска, и несколько голосов тут же согласно загудели.
В главном шатре князя Янь военачальники и советники долго хранили угрюмое молчание. Наконец кто-то предложил отвести войска, и несколько голосов тут же согласно загудели.
Тогда заговорил сам князь Янь:
Тогда заговорил сам князь Янь:
— Вчера мне предложили любопытный замысел. Маркиз Удин Го Ин связан узами родства с кланом Сюй. Моя супруга тоже из рода Сюй, так что мы, по сути, родственники. Что если нам отправить к нему человека? Пусть сделает вид, будто мы желаем мира, встретится с Го Ином и попытается склонить его на нашу сторону. Как вам такая мысль?
— Вчера мне предложили любопытный замысел. Маркиз Удин Го Ин связан узами родства с кланом Сюй. Моя супруга тоже из рода Сюй, так что мы, по сути, родственники. Что если нам отправить к нему человека? Пусть сделает вид, будто мы желаем мира, встретится с Го Ином и попытается склонить его на нашу сторону. Как вам такая мысль?
Сказав это, князь окинул взглядом собравшихся и остановил взор на лице физиономиста Юань Гуна.
Сказав это, князь окинул взглядом собравшихся и остановил взор на лице физиономиста Юань Гуна.
Юань Гун почтительно сложил руки:
Юань Гун почтительно сложил руки:
— Ваше высочество, это родство с маркизом Удином слишком дальнее, на воде вилами писано! О чем вообще наш посланник будет с ним говорить? К тому же, если слухи просочатся, правительственные войска в Чжэньдине решат, будто мы дали слабину и вымаливаем пощаду. Мы лишь зря поднимем им боевой дух...
— Ваше высочество, это родство с маркизом Удином слишком дальнее, на воде вилами писано! О чем вообще наш посланник будет с ним говорить? К тому же, если слухи просочатся, правительственные войска в Чжэньдине решат, будто мы дали слабину и вымаливаем пощаду. Мы лишь зря поднимем им боевой дух...
Князь Янь выслушал его, никак не выдав своего отношения.
Князь Янь выслушал его, никак не выдав своего отношения.
Юань Гун же поспешил добавить:
Юань Гун же поспешил добавить:
— Ваше высочество, кто вообще надоумил вас на это? Подобная глупость не пришла бы в голову и трехлетнему дитяти! Тот, кто дает такие советы, помогает вам или подыгрывает врагу?
— Ваше высочество, кто вообще надоумил вас на это? Подобная глупость не пришла бы в голову и трехлетнему дитяти! Тот, кто дает такие советы, помогает вам или подыгрывает врагу?
Чжу Гаосюй, стоявший среди прочих командиров, помрачнел.
Чжу Гаосюй, стоявший среди прочих командиров, помрачнел.
"Твою мать, старик Юань! Не хочешь идти сам — так и скажи! Какого черта равнять меня с трехлетними сопляками?"
"Твою мать, старик Юань! Не хочешь идти сам — так и скажи! Какого черта равнять меня с трехлетними сопляками?"
Ведь эту уловку придумал именно он.
Ведь эту уловку придумал именно он.
Князь Янь прервал споры:
Князь Янь прервал споры:
— Отступить просто так я не согласен. Выгорит дело или нет, попытаться стоит.
— Отступить просто так я не согласен. Выгорит дело или нет, попытаться стоит.
Договорив, он перевел взгляд на профессора княжеской управы Ван Фу.
Договорив, он перевел взгляд на профессора княжеской управы Ван Фу.
Ван Фу опустил голову и замер в нерешительности. Прошло немало времени, прежде чем он наконец низко поклонился:
Ван Фу опустил голову и замер в нерешительности. Прошло немало времени, прежде чем он наконец низко поклонился:
— Нижайший слуга готов отправиться к врагу!
— Нижайший слуга готов отправиться к врагу!
— Отлично! — хлопнул себя по колену князь Янь. Вопрос был решен.
— Отлично! — хлопнул себя по колену князь Янь. Вопрос был решен.
Чжу Гаосюй про себя одобрил решимость отца. Действительно, притворные переговоры не стоят казны, не требуют провианта, а в худшем случае они потеряют лишь одного посланника. К чему эти бабьи сомнения?
Чжу Гаосюй про себя одобрил решимость отца. Действительно, притворные переговоры не стоят казны, не требуют провианта, а в худшем случае они потеряют лишь одного посланника. К чему эти бабьи сомнения?
***
***
В императорском дворце столицы воцарилось такое же гнетущее молчание. Чиновники и полководцы стояли в тронном зале, боясь издать хоть звук.
В императорском дворце столицы воцарилось такое же гнетущее молчание. Чиновники и полководцы стояли в тронном зале, боясь издать хоть звук.
Мятежник Янь поднял бунт на севере, и двор направил против него трехсоттысячную армию. Предполагалось обрушиться на врага всей сокрушительной мощью, стремительно и беспощадно, чтобы раз и навсегда вырезать этот гнойник на теле империи под названием Бэйпин. Но кто мог ожидать такого позора? Языки у сановников поприсыхали к гортани. Они походили на краснобаев, которые приготовились излить потоки изящной словесности, но получили в разинутые рты по увесистому комку зловонной нечистоты. Все онемели.
Мятежник Янь поднял бунт на севере, и двор направил против него трехсоттысячную армию. Предполагалось обрушиться на врага всей сокрушительной мощью, стремительно и беспощадно, чтобы раз и навсегда вырезать этот гнойник на теле империи под названием Бэйпин. Но кто мог ожидать такого позора? Языки у сановников поприсыхали к гортани. Они походили на краснобаев, которые приготовились излить потоки изящной словесности, но получили в разинутые рты по увесистому комку зловонной нечистоты. Все онемели.
А ведь погибший был Великим генералом по покорению Янь, назначенным самим государем. Его Величество лично провожал его в поход, символически подталкивая колесницу в знак величайшего доверия! И что в итоге? Гэн Бинвэнь даже осмотреться на месте не успел, как пал в бою, сраженный мятежниками!
А ведь погибший был Великим генералом по покорению Янь, назначенным самим государем. Его Величество лично провожал его в поход, символически подталкивая колесницу в знак величайшего доверия! И что в итоге? Гэн Бинвэнь даже осмотреться на месте не успел, как пал в бою, сраженный мятежниками!
Триста тысяч отборных воинов заперты в городе жалкой кучкой мятежников и носа на улицу показать не смеют!
Триста тысяч отборных воинов заперты в городе жалкой кучкой мятежников и носа на улицу показать не смеют!
Что это за срань господня, а не война? Придворные ума не могли приложить, как такое возможно. Неужели государево войско воевало ухватами вместо мечей, или же под доспехами прятались беззащитные бабы с младенцами?
Что это за срань господня, а не война? Придворные ума не могли приложить, как такое возможно. Неужели государево войско воевало ухватами вместо мечей, или же под доспехами прятались беззащитные бабы с младенцами?
Наконец раздался тихий, печальный голос Чжу Юньвэня:
Наконец раздался тихий, печальный голос Чжу Юньвэня:
— Удельный князь Гаояна Чжу Гаосюй... Мы проявили беспечность, позволив ему бежать. Я лишь пекся о семейных узах и не желал держать его в строгости, но никак не думал, что этот зверь окажется столь свирепым и коварным, что сбежит при первой возможности.
— Удельный князь Гаояна Чжу Гаосюй... Мы проявили беспечность, позволив ему бежать. Я лишь пекся о семейных узах и не желал держать его в строгости, но никак не думал, что этот зверь окажется столь свирепым и коварным, что сбежит при первой возможности.
Один из министров поспешил поддакнуть:
Один из министров поспешил поддакнуть:
— Ваше Величество являет беспредельное милосердие, да только северные князья свирепы, как шакалы. К тому же и приставленные чиновники из рук вон плохо исполняли свой долг.
— Ваше Величество являет беспредельное милосердие, да только северные князья свирепы, как шакалы. К тому же и приставленные чиновники из рук вон плохо исполняли свой долг.
Вэй-гогун Сюй Хуэйцзу, который в свое время разбивал лоб, пытаясь удержать Чжу Гаосюя в столице, при этих словах скосил глаза и испепелил яростным взглядом Хуан Цзычэна и Ци Тая. Те даже не шелохнулись, лишь их лица покрылись мертвенной бледностью.
Вэй-гогун Сюй Хуэйцзу, который в свое время разбивал лоб, пытаясь удержать Чжу Гаосюя в столице, при этих словах скосил глаза и испепелил яростным взглядом Хуан Цзычэна и Ци Тая. Те даже не шелохнулись, лишь их лица покрылись мертвенной бледностью.
— Чансин-хоу до конца остался верен долгу и пал на поле брани, — с грустью произнес император. — Его надлежит похоронить со всеми подобающими почестями.
— Чансин-хоу до конца остался верен долгу и пал на поле брани, — с грустью произнес император. — Его надлежит похоронить со всеми подобающими почестями.
— Повеление будет исполнено! — выступил вперед чиновник из Ведомства ритуалов.
— Повеление будет исполнено! — выступил вперед чиновник из Ведомства ритуалов.
В этот момент из рядов вышел Хуан Цзычэн. Склонившись в глубоком поклоне, он звучно произнес:
В этот момент из рядов вышел Хуан Цзычэн. Склонившись в глубоком поклоне, он звучно произнес:
— Государь, нижайший слуга дерзает рекомендовать на место покойного Чансин-хоу Цао-гогуна Ли Цзинлуна, дабы тот завершил начатое. Цао-гогун рожден в семье великого полководца-основателя династии. Он унаследовал воинский гений предков, искусен как в науках, так и в ратном деле. Ему под силу сокрушить северную крамолу!
— Государь, нижайший слуга дерзает рекомендовать на место покойного Чансин-хоу Цао-гогуна Ли Цзинлуна, дабы тот завершил начатое. Цао-гогун рожден в семье великого полководца-основателя династии. Он унаследовал воинский гений предков, искусен как в науках, так и в ратном деле. Ему под силу сокрушить северную крамолу!
Ци Тай тут же возразил:
Ци Тай тут же возразил:
— Ваше Величество, хоть Чансин-хоу и погиб, гарнизон Чжэньдина держит оборону. Вопрос назначения нового главнокомандующего слишком важен, здесь нельзя пороть горячку.
— Ваше Величество, хоть Чансин-хоу и погиб, гарнизон Чжэньдина держит оборону. Вопрос назначения нового главнокомандующего слишком важен, здесь нельзя пороть горячку.
В глазах Ци Тая кандидатура Ли Цзинлуна выглядела сомнительно: этому человеку нельзя было доверить армию, он не внушал доверия.
В глазах Ци Тая кандидатура Ли Цзинлуна выглядела сомнительно: этому человеку нельзя было доверить армию, он не внушал доверия.
Как военный министр, Ци Тай прошел долгий путь, поднявшись по служебной лестнице благодаря успешной сдаче экзаменов и годам кропотливой работы в ведомстве. Пусть он оставался гражданским чиновником и никогда сам не водил полки в бой, военное дело он знал изнутри. Иначе ему ни за что не удержать бразды правления армией всей империи Мин. Ци Тай не сомневался, что в оценке военачальников он смыслит куда больше, чем Хуан Цзычэн, всю жизнь протиравший штаны в Приказе императорских жертвоприношений да Ханьлиньской академии.
Как военный министр, Ци Тай прошел долгий путь, поднявшись по служебной лестнице благодаря успешной сдаче экзаменов и годам кропотливой работы в ведомстве. Пусть он оставался гражданским чиновником и никогда сам не водил полки в бой, военное дело он знал изнутри. Иначе ему ни за что не удержать бразды правления армией всей империи Мин. Ци Тай не сомневался, что в оценке военачальников он смыслит куда больше, чем Хуан Цзычэн, всю жизнь протиравший штаны в Приказе императорских жертвоприношений да Ханьлиньской академии.
— Мы обдумаем это позже, — пресек обсуждение Чжу Юньвэнь.
— Мы обдумаем это позже, — пресек обсуждение Чжу Юньвэнь.
Евнух У Чжун пронзительно выкрикнул:
Евнух У Чжун пронзительно выкрикнул:
— Если есть дела — докладывайте, если нет — расходитесь!
— Если есть дела — докладывайте, если нет — расходитесь!
Собрание чиновников дружно совершило тройной поклон:
Собрание чиновников дружно совершило тройной поклон:
— Склоняемся перед великой милостью Вашего Величества!
— Склоняемся перед великой милостью Вашего Величества!
Когда сановники потянулись к выходу из дворцовых врат, Ци Тай вспомнил, что Хуан Цзычэн уже не первый раз сватает Ли Цзинлуна на командные должности. Похоже, этот упрямец спит и видит его у руля. От подобных мыслей на душе у военного министра становилось все тревожнее. Тяжкое предчувствие ледяными тисками сжимало сердце.
Когда сановники потянулись к выходу из дворцовых врат, Ци Тай вспомнил, что Хуан Цзычэн уже не первый раз сватает Ли Цзинлуна на командные должности. Похоже, этот упрямец спит и видит его у руля. От подобных мыслей на душе у военного министра становилось все тревожнее. Тяжкое предчувствие ледяными тисками сжимало сердце.
В полдень Ци Тай направился в Приказ императорских жертвоприношений, чтобы разыскать Хуан Цзычэна. Чиновникам в ведомствах полагался казенный обед, так что домой никто не уходил.
В полдень Ци Тай направился в Приказ императорских жертвоприношений, чтобы разыскать Хуан Цзычэна. Чиновникам в ведомствах полагался казенный обед, так что домой никто не уходил.
Едва завидя коллегу, Ци Тай дружелюбно проговорил:
Едва завидя коллегу, Ци Тай дружелюбно проговорил:
— В переулке у Восточных Цветочных ворот открылся новый трактир. Давеча заглядывал туда — тамошние весенние рулетики просто объедение, до сих пор вкус помню! Не желаешь составить компанию?
— В переулке у Восточных Цветочных ворот открылся новый трактир. Давеча заглядывал туда — тамошние весенние рулетики просто объедение, до сих пор вкус помню! Не желаешь составить компанию?
— Ну и нюх у вас, господин министр, — усмехнулся Хуан Цзычэн. — Даже в глухих закоулках чуете лакомый кусок.
— Ну и нюх у вас, господин министр, — усмехнулся Хуан Цзычэн. — Даже в глухих закоулках чуете лакомый кусок.
Ци Тай натянул улыбку:
Ци Тай натянул улыбку:
— Казенные харчи годны лишь на то, чтобы брюхо набить. Пойдемте отведаем рулетиков, я угощаю!
— Казенные харчи годны лишь на то, чтобы брюхо набить. Пойдемте отведаем рулетиков, я угощаю!
Видя, что тот колеблется, министр принялся расписывать угощение в красках:
Видя, что тот колеблется, министр принялся расписывать угощение в красках:
— Уж поверьте, они там особенные! Тесто тончайшее, с едва заметной сладковатой ноткой, щедро посыпанное кунжутом. Внутри — сочная начинка из мяса и свежих овощей. Откусываешь — и с каждым жевком вкус раскрывается по-новому, играя тончайшими оттенками. Настоящее блаженство!
— Уж поверьте, они там особенные! Тесто тончайшее, с едва заметной сладковатой ноткой, щедро посыпанное кунжутом. Внутри — сочная начинка из мяса и свежих овощей. Откусываешь — и с каждым жевком вкус раскрывается по-новому, играя тончайшими оттенками. Настоящее блаженство!
— Полно вам, почтенный Ци! Вы так рассказываете, что у меня слюнки потекли, — рассмеялся Хуан Цзычэн. — Что ж, идемте.
— Полно вам, почтенный Ци! Вы так рассказываете, что у меня слюнки потекли, — рассмеялся Хуан Цзычэн. — Что ж, идемте.
Вскоре их экипаж в сопровождении слуг покатил к заветному переулку. Хозяин заведения, едва завидев роскошное чиновничье платье гостей, согнулся в три погибели и с величайшим почтением проводил их в лучшую отдельную комнату. На вопрос о вине Ци Тай отмахнулся: мол, во второй половине дня еще дела государственные вершить, так что несите лишь крепкий чай и обещанные рулетики.
Вскоре их экипаж в сопровождении слуг покатил к заветному переулку. Хозяин заведения, едва завидев роскошное чиновничье платье гостей, согнулся в три погибели и с величайшим почтением проводил их в лучшую отдельную комнату. На вопрос о вине Ци Тай отмахнулся: мол, во второй половине дня еще дела государственные вершить, так что несите лишь крепкий чай и обещанные рулетики.
Они успели съесть по паре штук, когда Ци Тай плавно перевел разговор на утреннее обсуждение кандидатуры военачальника. Хуан Цзычэн ничуть не удивился: с чего бы вдруг занятому министру ни с того ни с сего тащить его в трактир? Ясно было, что угощение — лишь повод.
Они успели съесть по паре штук, когда Ци Тай плавно перевел разговор на утреннее обсуждение кандидатуры военачальника. Хуан Цзычэн ничуть не удивился: с чего бы вдруг занятому министру ни с того ни с сего тащить его в трактир? Ясно было, что угощение — лишь повод.
— Относительно Цао-гогуна Ли Цзинлуна... Я навел о нем самые подробные справки, — начал Ци Тай. — Вверять ему руководство карательным походом — безумие чистой воды. Человек ни разу в жизни не нюхал пороху на поле боя! Начитался древних трактатов и мнит себя стратегом. Разве можно бросать такого недотепу сразу в пекло настоящей войны?
— Относительно Цао-гогуна Ли Цзинлуна... Я навел о нем самые подробные справки, — начал Ци Тай. — Вверять ему руководство карательным походом — безумие чистой воды. Человек ни разу в жизни не нюхал пороху на поле боя! Начитался древних трактатов и мнит себя стратегом. Разве можно бросать такого недотепу сразу в пекло настоящей войны?
Хуан Цзычэн скептически покачал головой:
Хуан Цзычэн скептически покачал головой:
— У тигра не рождается собака. Я лично знаком с Цао-гогуном и сужу о нем не по досужим сплетням. В приватных беседах он выказывал весьма глубокое понимание законов большой войны. Мне особенно врезались в память его слова: когда под твоим началом триста тысяч мечей, личная удаль и знание тактики отходят на второй план. Главное — видеть общую картину. Если верховный командующий сам станет расставлять каждый отряд и лезть в гущу схватки, то зачем ему вообще нужны генералы и офицеры?
— У тигра не рождается собака. Я лично знаком с Цао-гогуном и сужу о нем не по досужим сплетням. В приватных беседах он выказывал весьма глубокое понимание законов большой войны. Мне особенно врезались в память его слова: когда под твоим началом триста тысяч мечей, личная удаль и знание тактики отходят на второй план. Главное — видеть общую картину. Если верховный командующий сам станет расставлять каждый отряд и лезть в гущу схватки, то зачем ему вообще нужны генералы и офицеры?
— Чушь, полнейшая чушь! — вскипел Ци Тай. Колкость насчет «досужих сплетен» уязвила его самолюбие. — Ли Цзинлун невероятно упрям и самонадеян. Он воображает, будто преуспел во всем на свете! Даже в делах, в которых смыслит как свинья в апельсинах, он ни за что не станет слушать бывалых людей и будет гнуть свою линию.
— Чушь, полнейшая чушь! — вскипел Ци Тай. Колкость насчет «досужих сплетен» уязвила его самолюбие. — Ли Цзинлун невероятно упрям и самонадеян. Он воображает, будто преуспел во всем на свете! Даже в делах, в которых смыслит как свинья в апельсинах, он ни за что не станет слушать бывалых людей и будет гнуть свою линию.
Голос министра становился все громче и резче:
Голос министра становился все громче и резче:
— Всю жизнь он только и делал, что предавался праздности да пускал пыль в глаза. На словах — великий муж, хвастается так, что уши вянут, а как до дела доходит — путается в трех соснах! И при этом считает себя безупречным. Стоит ему сесть в лужу, виноваты окажутся все вокруг, кроме него самого. Он ведь и мысли не допускает, что его планы оторваны от жизни!
— Всю жизнь он только и делал, что предавался праздности да пускал пыль в глаза. На словах — великий муж, хвастается так, что уши вянут, а как до дела доходит — путается в трех соснах! И при этом считает себя безупречным. Стоит ему сесть в лужу, виноваты окажутся все вокруг, кроме него самого. Он ведь и мысли не допускает, что его планы оторваны от жизни!
Хуан Цзычэн бесцеремонно оборвал этот поток красноречия:
Хуан Цзычэн бесцеремонно оборвал этот поток красноречия:
— Послушайте, господин Ци, у вас что, какие-то личные счеты с Цао-гогуном?
— Послушайте, господин Ци, у вас что, какие-то личные счеты с Цао-гогуном?
Ци Тай опешил:
Ци Тай опешил:
— Личные счеты?!
— Личные счеты?!
Хуан Цзычэн нравоучительно продолжил:
Хуан Цзычэн нравоучительно продолжил:
— Отчего же вы тогда исходите желчью в его адрес? Говорите, нет опыта? А кто под предлогом укрепления границ привел полки к Кайфэну и одним стремительным ударом арестовал мятежного Чжоу-вана? Разве это было сделано не чисто, разве не проявил он тогда и ум, и отвагу?
— Отчего же вы тогда исходите желчью в его адрес? Говорите, нет опыта? А кто под предлогом укрепления границ привел полки к Кайфэну и одним стремительным ударом арестовал мятежного Чжоу-вана? Разве это было сделано не чисто, разве не проявил он тогда и ум, и отвагу?
Лицо Ци Тая налилось багровой краской:
Лицо Ци Тая налилось багровой краской:
— Господин Хуан! Оставьте эти бредни! Я с Ли Цзинлуном и словом-то едва перемолвился за всю жизнь, какие могут быть обиды? Неужели вы держите меня за ничтожество, способное мешать личную неприязнь с государственным благом? Очнитесь! Мятежник Чжу Ди в своем манифесте прямо назвал наши с вами имена на всю Поднебесную! Если мы проиграем войну, вы хоть представляете, какая участь нас ждет?
— Господин Хуан! Оставьте эти бредни! Я с Ли Цзинлуном и словом-то едва перемолвился за всю жизнь, какие могут быть обиды? Неужели вы держите меня за ничтожество, способное мешать личную неприязнь с государственным благом? Очнитесь! Мятежник Чжу Ди в своем манифесте прямо назвал наши с вами имена на всю Поднебесную! Если мы проиграем войну, вы хоть представляете, какая участь нас ждет?
Гнев душил министра. По его твердому убеждению, именно Хуан Цзычэн славился мелочной корыстью и вечно плел интриги ради собственной выгоды. И этот чистоплюй смеет швыряться в него грязью, обвиняя в предвзятости?!
Гнев душил министра. По его твердому убеждению, именно Хуан Цзычэн славился мелочной корыстью и вечно плел интриги ради собственной выгоды. И этот чистоплюй смеет швыряться в него грязью, обвиняя в предвзятости?!
— Вы слишком сгущаете краски, — невозмутимо отозвался Хуан Цзычэн. Он неторопливо поднес к губам чашку чая, вдохнул аромат и сделал крошечный глоток, изо всех сил стараясь казаться спокойным. — Остыньте, господин Ци. Сколько сил у этого мятежного князя? Жалкий клочок земли на севере. Против него стоит вся мощь Великой Мин. О каком поражении может идти речь?
— Вы слишком сгущаете краски, — невозмутимо отозвался Хуан Цзычэн. Он неторопливо поднес к губам чашку чая, вдохнул аромат и сделал крошечный глоток, изо всех сил стараясь казаться спокойным. — Остыньте, господин Ци. Сколько сил у этого мятежного князя? Жалкий клочок земли на севере. Против него стоит вся мощь Великой Мин. О каком поражении может идти речь?
Ци Тай шумно выдохнул сквозь зубы и глухо бросил:
Ци Тай шумно выдохнул сквозь зубы и глухо бросил:
— Даже находящийся сейчас в Чжэньдине Го Ин подошел бы в сто крат лучше вашего Ли Цзинлуна! Он прошел огонь и воду под началом покойного Тай-цзу. Он опытен и надежен!
— Даже находящийся сейчас в Чжэньдине Го Ин подошел бы в сто крат лучше вашего Ли Цзинлуна! Он прошел огонь и воду под началом покойного Тай-цзу. Он опытен и надежен!
Хуан Цзычэн пренебрежительно хмыкнул:
Хуан Цзычэн пренебрежительно хмыкнул:
— Полно вам, господин министр. Оставьте этот ребяческий идеализм!
— Полно вам, господин министр. Оставьте этот ребяческий идеализм!
"Мать твою за ногу!"
"Мать твою за ногу!"
С ума сойти! Этот книжный червь обвиняет его в оторванности от жизни! Да кто из них двоих витает в облаках?
С ума сойти! Этот книжный червь обвиняет его в оторванности от жизни! Да кто из них двоих витает в облаках?
Постепенно лицо Хуан Цзычэна приняло обычное бесстрастное выражение. Он заговорил негромко, веско роняя слова:
Постепенно лицо Хуан Цзычэна приняло обычное бесстрастное выражение. Он заговорил негромко, веско роняя слова:
— Когда государь взошел на трон и решил взяться за удельных князей, Го Ин ратовал за мягкий закон о расширении милости. Он дважды подавал прошения, выступая против жесткого лишения их земель и титулов. Неужели вам, главе Военного ведомства, это неизвестно?
— Когда государь взошел на трон и решил взяться за удельных князей, Го Ин ратовал за мягкий закон о расширении милости. Он дважды подавал прошения, выступая против жесткого лишения их земель и титулов. Неужели вам, главе Военного ведомства, это неизвестно?
Сделав небольшую паузу, он продолжил:
Сделав небольшую паузу, он продолжил:
— Он изначально не разделяет нашего пути. Посади мы его во главе армии, станет ли он биться не щадя жизни? Если Го Ин так и продолжит отсиживаться за стенами Чжэньдина, сколько нам прикажете ждать? Пока мятежники сами с голоду не перемрут? Да на это уйдут годы!
— Он изначально не разделяет нашего пути. Посади мы его во главе армии, станет ли он биться не щадя жизни? Если Го Ин так и продолжит отсиживаться за стенами Чжэньдина, сколько нам прикажете ждать? Пока мятежники сами с голоду не перемрут? Да на это уйдут годы!
— Да пусть не Го Ин! Кого угодно, только не этого выскочку Ли Цзинлуна! — упрямо отрезал Ци Тай.
— Да пусть не Го Ин! Кого угодно, только не этого выскочку Ли Цзинлуна! — упрямо отрезал Ци Тай.
Хуан Цзычэн ничего не ответил. С задумчивым видом он потянулся к тарелке и взял золотистый рулетик.
Хуан Цзычэн ничего не ответил. С задумчивым видом он потянулся к тарелке и взял золотистый рулетик.
В комнате повисла долгая, тяжелая тишина. Наконец Ци Тай тоже взял угощение и нехотя откусил кусочек. Но нежная хрустящая корочка, которой он так восхищался, теперь показалась ему безвкусной, словно сухая глина. В горло еда не лезла.
В комнате повисла долгая, тяжелая тишина. Наконец Ци Тай тоже взял угощение и нехотя откусил кусочек. Но нежная хрустящая корочка, которой он так восхищался, теперь показалась ему безвкусной, словно сухая глина. В горло еда не лезла.
С глухим стуком Ци Тай швырнул недоеденный рулетик обратно на тарелку. Его терпение лопнуло.
С глухим стуком Ци Тай швырнул недоеденный рулетик обратно на тарелку. Его терпение лопнуло.
Хуан Цзычэн покосился на него и с тонкой усмешкой спросил:
Хуан Цзычэн покосился на него и с тонкой усмешкой спросил:
— Так что же... господин министр все еще намерен оплатить наш обед?
— Так что же... господин министр все еще намерен оплатить наш обед?
— Не думайте, господин Хуан, будто худородное происхождение делает меня скрягой, — процедил Ци Тай. — На тарелку весенних рулетиков у меня монеты найдутся.
— Не думайте, господин Хуан, будто худородное происхождение делает меня скрягой, — процедил Ци Тай. — На тарелку весенних рулетиков у меня монеты найдутся.
Хуан Цзычэн лишь снисходительно улыбнулся.
Хуан Цзычэн лишь снисходительно улыбнулся.
Ци Тай почти сразу пожалел о сорвавшихся с языка словах. Коллега ведь и словом не обмолвился о его корнях — это он сам из-за уязвленной гордости проявил излишнюю щепетильность.
Ци Тай почти сразу пожалел о сорвавшихся с языка словах. Коллега ведь и словом не обмолвился о его корнях — это он сам из-за уязвленной гордости проявил излишнюю щепетильность.

Комментарии

Загрузка...