Жизнь в эту эпоху текла размеренно, и дела велись не торопясь. Но Чжу Гаосюй был иным — он органически не выносил медлительности.
Жизнь в эту эпоху текла размеренно, и дела велись не торопясь. Но Чжу Гаосюй был иным — он органически не выносил медлительности.
Поручение, данное Ван Гую, продвигалось со скрипом. Не прошло и дня, как Чжу Гаосюй призвал слугу к себе. Он протянул ему песочные часы, которые лично откопал в одном из шкафов своего кабинета, и велел сверяться по полуденным и вечерним ударам барабанов на городской башне. С помощью часов Ван Гуй должен был до минуты фиксировать распорядок дня Чжан Синя и его домочадцев. Выдав евнуху пачку минских ассигнаций, Чжу Гаосюй приказал снять комнату неподалеку от усадьбы Чжан Синя, чтобы следить за ней круглосуточно.
Поручение, данное Ван Гую, продвигалось со скрипом. Не прошло и дня, как Чжу Гаосюй призвал слугу к себе. Он протянул ему песочные часы, которые лично откопал в одном из шкафов своего кабинета, и велел сверяться по полуденным и вечерним ударам барабанов на городской башне. С помощью часов Ван Гуй должен был до минуты фиксировать распорядок дня Чжан Синя и его домочадцев. Выдав евнуху пачку минских ассигнаций, Чжу Гаосюй приказал снять комнату неподалеку от усадьбы Чжан Синя, чтобы следить за ней круглосуточно.
Все распоряжения Чжу Гаосюй отдал предельно четко.
Все распоряжения Чжу Гаосюй отдал предельно четко.
"Будь на месте этого недотёпы Хоу Хай, мне бы не пришлось разжёвывать каждую мелочь"
"Будь на месте этого недотёпы Хоу Хай, мне бы не пришлось разжёвывать каждую мелочь"
Выйдя из кабинета, он вскинул голову. Солнце стояло в самом зените — близился полдень. Словно в подтверждение его мыслей, издалека, со стороны городской башни, донесся глухой, но мощный рокот барабанов, эхом раскатившийся над крышами.
Выйдя из кабинета, он вскинул голову. Солнце стояло в самом зените — близился полдень. Словно в подтверждение его мыслей, издалека, со стороны городской башни, донесся глухой, но мощный рокот барабанов, эхом раскатившийся над крышами.
Чжу Гаосюй опустил взгляд и заметил приближающуюся Ду Цяньжуй. На ней был фартук, а рукава были закатаны, обнажая изящные белые предплечья, о которые она торопливо вытирала руки. Завидев князя, дева поспешила к нему. Сложив ладони на животе, она плавно присела в безупречном поклоне.
Чжу Гаосюй опустил взгляд и заметил приближающуюся Ду Цяньжуй. На ней был фартук, а рукава были закатаны, обнажая изящные белые предплечья, о которые она торопливо вытирала руки. Завидев князя, дева поспешила к нему. Сложив ладони на животе, она плавно присела в безупречном поклоне.
— Нижайший поклон вашему высочеству.
— Нижайший поклон вашему высочеству.
Почтительный жест, отточенный до автоматизма, забавно диссонировал с ее кухонным нарядом. Чжу Гаосюй невольно улыбнулся — в этом зрелище сквозило очаровательное лукавство.
Почтительный жест, отточенный до автоматизма, забавно диссонировал с ее кухонным нарядом. Чжу Гаосюй невольно улыбнулся — в этом зрелище сквозило очаровательное лукавство.
Окинув ее взглядом, он спросил:
Окинув ее взглядом, он спросил:
— Дева Ду, никак ты хозяйничаешь на кухне?
— Дева Ду, никак ты хозяйничаешь на кухне?
— Всё уже готово, ваше высочество, — улыбнулась она. — Прошу в столовую, я сейчас всё подам.
— Всё уже готово, ваше высочество, — улыбнулась она. — Прошу в столовую, я сейчас всё подам.
Раз обед готов, отказываться не стоило. Чжу Гаосюй прошел в небольшую обеденную залу, рассчитывая просто набить желудок. Долго ждать не пришлось: вскоре перед ним начали появляться тарелки.
Раз обед готов, отказываться не стоило. Чжу Гаосюй прошел в небольшую обеденную залу, рассчитывая просто набить желудок. Долго ждать не пришлось: вскоре перед ним начали появляться тарелки.
На первом блюде пестрели фиолетовые и белые кольца лука, перемешанные соломкой из нежной рыбьей кожи — такое яркое сочетание радовало глаз. Желание просто перекусить вмиг улетучилось, и Чжу Гаосюй завороженно уставился на угощение.
На первом блюде пестрели фиолетовые и белые кольца лука, перемешанные соломкой из нежной рыбьей кожи — такое яркое сочетание радовало глаз. Желание просто перекусить вмиг улетучилось, и Чжу Гаосюй завороженно уставился на угощение.
Следом появился золотистый венец из обжаренного филе, выложенного ровным кругом, в центре которого пламенела горсть вяленых в сахаре вишен. Рядом опустилась глубокая супница с наваристой ухой: рыбья голова, квашеная зелень и пышные клецки плавали в ароматном бульоне — густом, но не мутном.
Следом появился золотистый венец из обжаренного филе, выложенного ровным кругом, в центре которого пламенела горсть вяленых в сахаре вишен. Рядом опустилась глубокая супница с наваристой ухой: рыбья голова, квашеная зелень и пышные клецки плавали в ароматном бульоне — густом, но не мутном.
— Евнух Ван оказался на редкость заботлив, — заговорила Ду Цяньжуй, ее голос лился легко и плавно, с приятными переливами. — Он знает, что я уезжала из столицы впопыхах и ничего с собой не взяла. Стоило мне устроиться в усадьбе, как он тут же выдал немного денег на расходы, да еще и жалованье за месяц вперед выплатил. Утром я столкнулась с тётушкой Ван, отдала ей связку монет и попросила купить к обеду чего-нибудь свежего.
— Евнух Ван оказался на редкость заботлив, — заговорила Ду Цяньжуй, ее голос лился легко и плавно, с приятными переливами. — Он знает, что я уезжала из столицы впопыхах и ничего с собой не взяла. Стоило мне устроиться в усадьбе, как он тут же выдал немного денег на расходы, да еще и жалованье за месяц вперед выплатил. Утром я столкнулась с тётушкой Ван, отдала ей связку монет и попросила купить к обеду чего-нибудь свежего.
Ее чистый голосок звучал живо и певуче. Ду Цяньжуй больше не рассуждала об искусстве, поэзии или столичных сплетнях, но обычные бытовые мелочи в ее устах обретали особое очарование. Раздражение Чжу Гаосюя как рукой сняло; он слушал ее с искренним удовольствием.
Ее чистый голосок звучал живо и певуче. Ду Цяньжуй больше не рассуждала об искусстве, поэзии или столичных сплетнях, но обычные бытовые мелочи в ее устах обретали особое очарование. Раздражение Чжу Гаосюя как рукой сняло; он слушал ее с искренним удовольствием.
— А тут как раз крестьянин уличный проходил, — продолжала она. — Поймал в реке крупного змееголова, принес в корзине на продажу и отдавал за бесценок. Тётушка Ван и перехватила. Я и подумала: дай-ка приготовлю из него что-нибудь. Изысков вроде медвежьих лап или акульих плавников у нас нет, так что не обессудьте, ваше высочество.
— А тут как раз крестьянин уличный проходил, — продолжала она. — Поймал в реке крупного змееголова, принес в корзине на продажу и отдавал за бесценок. Тётушка Ван и перехватила. Я и подумала: дай-ка приготовлю из него что-нибудь. Изысков вроде медвежьих лап или акульих плавников у нас нет, так что не обессудьте, ваше высочество.
Два блюда и суп — и всё это она ухитрилась сотворить из одной-единственной рыбины.
Два блюда и суп — и всё это она ухитрилась сотворить из одной-единственной рыбины.
Пока дева щебетала, Чжу Гаосюй любовался столом. Безупречная нарезка, выверенная подача, изящество оформления — всё это преображало унылую обветшалую залу. У него даже возникло сюрреалистичное ощущение, будто он сидит в каком-нибудь пафосном ресторане с концептуальным винтажным дизайном, где потертая мебель — вовсе не рухлядь, а тщательно продуманный элемент декора, создающий атмосферу благородной старины.
Пока дева щебетала, Чжу Гаосюй любовался столом. Безупречная нарезка, выверенная подача, изящество оформления — всё это преображало унылую обветшалую залу. У него даже возникло сюрреалистичное ощущение, будто он сидит в каком-нибудь пафосном ресторане с концептуальным винтажным дизайном, где потертая мебель — вовсе не рухлядь, а тщательно продуманный элемент декора, создающий атмосферу благородной старины.
Он взял палочки и отправил в рот кусочек нежной рыбьей кожи.
Он взял палочки и отправил в рот кусочек нежной рыбьей кожи.
Ду Цяньжуй замерла рядом, ловя каждый его жест, и с надеждой спросила:
Ду Цяньжуй замерла рядом, ловя каждый его жест, и с надеждой спросила:
— Как вам, ваше высочество? Мои кулинарные таланты не слишком безнадежны?
— Как вам, ваше высочество? Мои кулинарные таланты не слишком безнадежны?
Чжу Гаосюй медленно жевал, чувствуя, как к сердцу подступает непривычное тепло.
Чжу Гаосюй медленно жевал, чувствуя, как к сердцу подступает непривычное тепло.
"Женщина, подосланная со злым умыслом, никогда не стала бы так из кожи вон лезть. Корысть и тайные помыслы всегда лишают покоя, и притворяться столь искренне просто невозможно"
"Женщина, подосланная со злым умыслом, никогда не стала бы так из кожи вон лезть. Корысть и тайные помыслы всегда лишают покоя, и притворяться столь искренне просто невозможно"
Ему вдруг стало совестно за то, что он велел Хоу Хаю разузнать подноготную девушки. Разве это не было подлым недоверием с его стороны? Прежде происхождение Ду Цяньжуй казалось ему подозрительным, но теперь он усомнился: не перегнул ли он палку со своей паранойей?
Ему вдруг стало совестно за то, что он велел Хоу Хаю разузнать подноготную девушки. Разве это не было подлым недоверием с его стороны? Прежде происхождение Ду Цяньжуй казалось ему подозрительным, но теперь он усомнился: не перегнул ли он палку со своей паранойей?
В его глазах она теперь выглядела кристально честной. Его логика была проста: шпион или заговорщик, какими бы тонкими методами ни пользовался, всегда проявляет инициативу, чтобы навязать свое общество. А их встреча была чистейшей случайностью. Ему просто захотелось выпить и поболтать по душам с Ван Чжэньляном, сыном императорского зятя. Из десятков публичных заведений столицы выбор пал на веселое местечко Фулэюань, а из толпы певичек он ткнул пальцем в первую попавшуюся — в нее.
В его глазах она теперь выглядела кристально честной. Его логика была проста: шпион или заговорщик, какими бы тонкими методами ни пользовался, всегда проявляет инициативу, чтобы навязать свое общество. А их встреча была чистейшей случайностью. Ему просто захотелось выпить и поболтать по душам с Ван Чжэньляном, сыном императорского зятя. Из десятков публичных заведений столицы выбор пал на веселое местечко Фулэюань, а из толпы певичек он ткнул пальцем в первую попавшуюся — в нее.
Случайное знакомство переросло в череду непредвиденных событий, вынудивших его забрать Цяньжуй с собой в Бэйпин. И теперь, оглядываясь назад, Чжу Гаосюй понимал: он незаметно для самого себя к ней привязался.
Случайное знакомство переросло в череду непредвиденных событий, вынудивших его забрать Цяньжуй с собой в Бэйпин. И теперь, оглядываясь назад, Чжу Гаосюй понимал: он незаметно для самого себя к ней привязался.
Окажись он в своем двадцать первом веке, непременно женился бы на ней. В прошлой жизни он перебивался с хлеба на воду, а тут такая девушка... Да, она пела и играла в веселых кварталах, и репутация у нее, по местным меркам, была сомнительной. Но ведь она не была продажной девкой! Ведомство обрядов тратило казенные деньги на обучение музыкантш вовсе не ради плотских утех гостей. В современном мире иные "приличные" барышни, завязав со своим сомнительным прошлым, были куда грязнее душой и телом, чем бедняжка Цяньжуй.
Окажись он в своем двадцать первом веке, непременно женился бы на ней. В прошлой жизни он перебивался с хлеба на воду, а тут такая девушка... Да, она пела и играла в веселых кварталах, и репутация у нее, по местным меркам, была сомнительной. Но ведь она не была продажной девкой! Ведомство обрядов тратило казенные деньги на обучение музыкантш вовсе не ради плотских утех гостей. В современном мире иные "приличные" барышни, завязав со своим сомнительным прошлым, были куда грязнее душой и телом, чем бедняжка Цяньжуй.
Однако реальность быстро вернула удельного князя на землю. Он был представителем императорской крови, а потому послушно задушил в зародыше эти наивные глупости. Во-первых, батюшка Чжу Ди за подобный мезальянс спустил бы с него три шкуры. Во-вторых, его матушка, княгиня Сюй, и без того слабая здоровьем, от такого позора скончалась бы на месте — точь-в-точь как его отец в прошлой жизни.
Однако реальность быстро вернула удельного князя на землю. Он был представителем императорской крови, а потому послушно задушил в зародыше эти наивные глупости. Во-первых, батюшка Чжу Ди за подобный мезальянс спустил бы с него три шкуры. Во-вторых, его матушка, княгиня Сюй, и без того слабая здоровьем, от такого позора скончалась бы на месте — точь-в-точь как его отец в прошлой жизни.
Чжу Гаосюй прибег к испытанному приему, который всегда выручал его в прошлой жизни после крупного проигрыша: нашел себе оправдание и успокоился.
Чжу Гаосюй прибег к испытанному приему, который всегда выручал его в прошлой жизни после крупного проигрыша: нашел себе оправдание и успокоился.
"Если бы я остался тем же нищим неудачником, стала бы она относиться ко мне с такой нежностью?"
"Если бы я остался тем же нищим неудачником, стала бы она относиться ко мне с такой нежностью?"
От этой мысли на душе сразу стало цинично, но как-то легче.
От этой мысли на душе сразу стало цинично, но как-то легче.
— Ваше высочество... Неужели вышло невкусно? — робко спросила Ду Цяньжуй, встревоженная его затянувшимся молчанием.
— Ваше высочество... Неужели вышло невкусно? — робко спросила Ду Цяньжуй, встревоженная его затянувшимся молчанием.
Чжу Гаосюй опомнился и мягко улыбнулся:
Чжу Гаосюй опомнился и мягко улыбнулся:
— Дело даже не в твоем кулинарном мастерстве. В каждом кусочке чувствуется столько заботы, терпения и тепла, что лучшей приправы и желать нельзя. Я тронут.
— Дело даже не в твоем кулинарном мастерстве. В каждом кусочке чувствуется столько заботы, терпения и тепла, что лучшей приправы и желать нельзя. Я тронут.
— Это меньшее, что я могу для вас сделать... — прошептала она, и щеки ее нежно порозовели. — Ваши слова так согревают душу. Мне сейчас кажется, будто весна наступила прямо здесь, в этой комнате.
— Это меньшее, что я могу для вас сделать... — прошептала она, и щеки ее нежно порозовели. — Ваши слова так согревают душу. Мне сейчас кажется, будто весна наступила прямо здесь, в этой комнате.
Чжу Гаосюй перевел взгляд на солнечные блики, играющие на полу у порога. Ему подумалось, что ее чувства куда изысканнее переменчивой погоды — они походили на эти блюда, такие же тонкие и безупречно чистые.
Чжу Гаосюй перевел взгляд на солнечные блики, играющие на полу у порога. Ему подумалось, что ее чувства куда изысканнее переменчивой погоды — они походили на эти блюда, такие же тонкие и безупречно чистые.
— Дева Ду, возьми приборы и присаживайся со мной, — негромко вздохнув, предложил он.
— Дева Ду, возьми приборы и присаживайся со мной, — негромко вздохнув, предложил он.
Девушка растерянно захлопала ресницами:
Девушка растерянно захлопала ресницами:
— Что вы, ваше высочество! Вы мой господин, а я лишь служанка. Как я могу осквернить вашу трапезу?
— Что вы, ваше высочество! Вы мой господин, а я лишь служанка. Как я могу осквернить вашу трапезу?
— Если я твой господин, то ты должна беспрекословно повиноваться, — шутливо парировал Чжу Гаосюй.
— Если я твой господин, то ты должна беспрекословно повиноваться, — шутливо парировал Чжу Гаосюй.
Ду Цяньжуй забавно округлила глаза, на миг показав кончик розового языка, и с притворным вздохом сдалась:
Ду Цяньжуй забавно округлила глаза, на миг показав кончик розового языка, и с притворным вздохом сдалась:
— Против вашей воли не попрешь...
— Против вашей воли не попрешь...
Вскоре они уже сидели друг напротив друга, уплетая рыбу и переговариваясь вполголоса. В этой тихой гавани, среди чужого холодного мира, Чжу Гаосюй наконец-то почувствовал себя дома. Только здесь его мятежная душа находила крохотное, но такое необходимое утешение.
Вскоре они уже сидели друг напротив друга, уплетая рыбу и переговариваясь вполголоса. В этой тихой гавани, среди чужого холодного мира, Чжу Гаосюй наконец-то почувствовал себя дома. Только здесь его мятежная душа находила крохотное, но такое необходимое утешение.

Комментарии

Загрузка...