Захватив по пути в заложники сына смотрителя почтовой станции, Чжу Гаосюй без труда раздобыл свежего скакуна и во весь опор помчался на север.
Захватив по пути в заложники сына смотрителя почтовой станции, Чжу Гаосюй без труда раздобыл свежего скакуна и во весь опор помчался на север.
От Чжочжоу до Бэйпина оставалось чуть больше сотни ли. Не успело солнце подняться к зениту, как впереди показались величественные очертания крепостных стен. Дорога на быстром скакуне пролетела незаметно, да и удача не оставила беглеца — погони за ним больше не было.
От Чжочжоу до Бэйпина оставалось чуть больше сотни ли. Не успело солнце подняться к зениту, как впереди показались величественные очертания крепостных стен. Дорога на быстром скакуне пролетела незаметно, да и удача не оставила беглеца — погони за ним больше не было.
Бэйпин... Для нынешнего Чжу Гаосюя этот город тоже оставался чужим и незнакомым.
Бэйпин... Для нынешнего Чжу Гаосюя этот город тоже оставался чужим и незнакомым.
Тот Пекин из далекого будущего, который он помнил по прошлой жизни, выглядел совершенно иначе — там давно снесли старинные стены. Не походил он и на величественную столицу империи Мин из исторических фильмов. Сейчас этот город не был ни монгольским Ханбалыком-Даду, ни будущим императорским Пекином. Перед ним лежал Бэйпин.
Тот Пекин из далекого будущего, который он помнил по прошлой жизни, выглядел совершенно иначе — там давно снесли старинные стены. Не походил он и на величественную столицу империи Мин из исторических фильмов. Сейчас этот город не был ни монгольским Ханбалыком-Даду, ни будущим императорским Пекином. Перед ним лежал Бэйпин.
И все же это был огромный мегаполис, бывшая столица династии Юань. Даже сейчас восточный и западный участки крепостной стены по большей части оставались прежними, монгольской постройки.
И все же это был огромный мегаполис, бывшая столица династии Юань. Даже сейчас восточный и западный участки крепостной стены по большей части оставались прежними, монгольской постройки.
Чжу Гаосюй пытался сопоставить увиденное с обрывками воспоминаний прежнего хозяина тела, но те походили на тусклые, безжизненные картины, лишенные всяких эмоций.
Чжу Гаосюй пытался сопоставить увиденное с обрывками воспоминаний прежнего хозяина тела, но те походили на тусклые, безжизненные картины, лишенные всяких эмоций.
Пыльный, грязный и оборванный, Чжу Гаосюй вел коня под уздцы через ворота Личжэн. Едва он миновал арку, навстречу ему выдвинулся отряд латников. Возглавлявший их командир почтительно склонил голову:
Пыльный, грязный и оборванный, Чжу Гаосюй вел коня под уздцы через ворота Личжэн. Едва он миновал арку, навстречу ему выдвинулся отряд латников. Возглавлявший их командир почтительно склонил голову:
— Ваше Высочество, мы по приказу князя Яня ждем вас здесь уже не первый час. Прошу, следуйте за нами!
— Ваше Высочество, мы по приказу князя Яня ждем вас здесь уже не первый час. Прошу, следуйте за нами!
Чжу Гаосюй бросил на него быстрый взгляд. В памяти всплыло смутное воспоминание — лицо воина казалось знакомым.
Чжу Гаосюй бросил на него быстрый взгляд. В памяти всплыло смутное воспоминание — лицо воина казалось знакомым.
Хотя князь Янь обосновался в Бэйпине и обладал огромным влиянием, город ему полностью не подчинялся. Власть здесь делили три палаты — провинциальные ведомства, чьих чиновников назначал лично императорский двор. Они контролировали армию, гражданскую администрацию и суды во всем регионе. Отряд латников, дежуривший у ворот, явно прибыл сюда тайно, чтобы перехватить молодых княжичей и не допустить лишней шумихи со стороны властей.
Хотя князь Янь обосновался в Бэйпине и обладал огромным влиянием, город ему полностью не подчинялся. Власть здесь делили три палаты — провинциальные ведомства, чьих чиновников назначал лично императорский двор. Они контролировали армию, гражданскую администрацию и суды во всем регионе. Отряд латников, дежуривший у ворот, явно прибыл сюда тайно, чтобы перехватить молодых княжичей и не допустить лишней шумихи со стороны властей.
За городскими стенами тянулись бесконечные ряды приземистых домов с простыми двускатными крышами. Никакого императорского дворца в Бэйпине тогда не было — старые чертоги монгольских ханов снесли еще в первые годы династии Мин, дабы «искоренить дух прежних владык». Улицы были полны прохожих, однако былого величия и блеска здесь уже не чувствовалось.
За городскими стенами тянулись бесконечные ряды приземистых домов с простыми двускатными крышами. Никакого императорского дворца в Бэйпине тогда не было — старые чертоги монгольских ханов снесли еще в первые годы династии Мин, дабы «искоренить дух прежних владык». Улицы были полны прохожих, однако былого величия и блеска здесь уже не чувствовалось.
Шагая по пыльной мостовой, Чжу Гаосюй испытывал странное, почти фантастическое чувство, будто он застрял на стыке эпох — между поверженной династией Юань и набирающей силу Мин.
Шагая по пыльной мостовой, Чжу Гаосюй испытывал странное, почти фантастическое чувство, будто он застрял на стыке эпох — между поверженной династией Юань и набирающей силу Мин.
Сопровождаемый гвардейцами, он направился прямиком к княжеской резиденции.
Сопровождаемый гвардейцами, он направился прямиком к княжеской резиденции.
И чем ближе они подходили к дворцу, тем сильнее Чжу Гаосюй волновался.
И чем ближе они подходили к дворцу, тем сильнее Чжу Гаосюй волновался.
Ему предстояла встреча с отцом — грозным Чжу Ди. Сейчас имя князя Яня гремело по всей Поднебесной, но даже эта громкая слава бледнела перед тем, кем Чжу Ди суждено было стать в истории — и кем его знал сам Чжу Гаосюй.
Ему предстояла встреча с отцом — грозным Чжу Ди. Сейчас имя князя Яня гремело по всей Поднебесной, но даже эта громкая слава бледнела перед тем, кем Чжу Ди суждено было стать в истории — и кем его знал сам Чжу Гаосюй.
За тысячи лет истории сменились сонмы правителей, большинство из которых канули в Лету, стертые из памяти потомков. Но имя Чжу Ди — великого императора Юнлэ — в будущем знал каждый школьник.
За тысячи лет истории сменились сонмы правителей, большинство из которых канули в Лету, стертые из памяти потомков. Но имя Чжу Ди — великого императора Юнлэ — в будущем знал каждый школьник.
Дорога до резиденции была недолгой, но в груди у Чжу Гаосюя все клокотало от противоречивых чувств.
Дорога до резиденции была недолгой, но в груди у Чжу Гаосюя все клокотало от противоречивых чувств.
Родственной любви к отцу он, конечно, не испытывал — чужая память не рождала в душе ответного тепла. Но он испытывал искреннюю благодарность. Как человек, в прошлой жизни бывший заурядным неудачником, Чжу Гаосюй лучше любого из местных принцев понимал: иметь могущественного отца — это величайший дар судьбы. Все блага, которыми он пользовался теперь в великой империи Мин, достались ему лишь по одной причине: он был сыном Чжу Ди.
Родственной любви к отцу он, конечно, не испытывал — чужая память не рождала в душе ответного тепла. Но он испытывал искреннюю благодарность. Как человек, в прошлой жизни бывший заурядным неудачником, Чжу Гаосюй лучше любого из местных принцев понимал: иметь могущественного отца — это величайший дар судьбы. Все блага, которыми он пользовался теперь в великой империи Мин, достались ему лишь по одной причине: он был сыном Чжу Ди.
И именно поэтому грядущая встреча пугала. А вдруг суровый отец почует неладное? Вдруг поймет, что перед ним чужак? Как держать себя, какую маску примерить?
И именно поэтому грядущая встреча пугала. А вдруг суровый отец почует неладное? Вдруг поймет, что перед ним чужак? Как держать себя, какую маску примерить?
Бессонная ночь давала о себе знать. Чжу Гаосюй едва держался на ногах от усталости, мысли путались, а в голове шумело. Когда они миновали главные ворота резиденции князя Яня, ему пришлось сделать над собой колоссальное усилие, чтобы собраться и взять себя в руки.
Бессонная ночь давала о себе знать. Чжу Гаосюй едва держался на ногах от усталости, мысли путались, а в голове шумело. Когда они миновали главные ворота резиденции князя Яня, ему пришлось сделать над собой колоссальное усилие, чтобы собраться и взять себя в руки.
Первым величественным строением на его пути стал главный зал дворца. Поднявшись по широким каменным ступеням, Чжу Гаосюй переступил высокий порог и увидел двоих мужчин: один сидел во главе зала, другой стоял чуть поодаль.
Первым величественным строением на его пути стал главный зал дворца. Поднявшись по широким каменным ступеням, Чжу Гаосюй переступил высокий порог и увидел двоих мужчин: один сидел во главе зала, другой стоял чуть поодаль.
На почетном месте восседал крупный, широкоплечий мужчина средних лет. На голове его красовалась черная чиновничья шапка ушамао, а облачен он был в свободное красное одеяние с круглым воротом, украшенное вышивкой с четырехпалыми драконами. Это и был его грозный отец — Чжу Ди.
На почетном месте восседал крупный, широкоплечий мужчина средних лет. На голове его красовалась черная чиновничья шапка ушамао, а облачен он был в свободное красное одеяние с круглым воротом, украшенное вышивкой с четырехпалыми драконами. Это и был его грозный отец — Чжу Ди.
Три сына князя Яня уродились совершенно непохожими друг на друга: один был толстяком, другой — богатырем, третий — сухим и поджарым. Сам же Чжу Ди отличался могучим телосложением и тяжелой костью. Глядя на него, Чжу Гаосюй сразу вспомнил отцовские слова, запечатленные в памяти прежнего хозяина тела: «Ты во всем пошел в меня».
Три сына князя Яня уродились совершенно непохожими друг на друга: один был толстяком, другой — богатырем, третий — сухим и поджарым. Сам же Чжу Ди отличался могучим телосложением и тяжелой костью. Глядя на него, Чжу Гаосюй сразу вспомнил отцовские слова, запечатленные в памяти прежнего хозяина тела: «Ты во всем пошел в меня».
Едва Чжу Гаосюй вошел, Чжу Ди поднялся со своего места.
Едва Чжу Гаосюй вошел, Чжу Ди поднялся со своего места.
Стоявший рядом с ним человек выглядел весьма необычно: на нем было монашеское одеяние-кашьяпа. Сомневаться не приходилось — это знаменитый монах Яо Гуансяо.
Стоявший рядом с ним человек выглядел весьма необычно: на нем было монашеское одеяние-кашьяпа. Сомневаться не приходилось — это знаменитый монах Яо Гуансяо.
Едва Чжу Ди встал, Яо Гуансяо скользнул по вошедшему юноше внимательным, оценивающим взглядом.
Едва Чжу Ди встал, Яо Гуансяо скользнул по вошедшему юноше внимательным, оценивающим взглядом.
Чжу Гаосюй не стал медлить. Проявляя должную покорность и сыновнее почтение, он опустился на колени и совершил земной поклон:
Чжу Гаосюй не стал медлить. Проявляя должную покорность и сыновнее почтение, он опустился на колени и совершил земной поклон:
— Нижайше приветствую вас, отец.
— Нижайше приветствую вас, отец.
Князь Янь двигался стремительно. Сделав несколько размашистых шагов, он оказался рядом, крепко сжал предплечья сына своими мозолистыми ладонями и рывком поднял его с колен.
Князь Янь двигался стремительно. Сделав несколько размашистых шагов, он оказался рядом, крепко сжал предплечья сына своими мозолистыми ладонями и рывком поднял его с колен.
В этом сильном, уверенном жесте не было казенного этикета — Чжу Гаосюй кожей почувствовал искреннюю отцовскую тревогу. Одно это простое прикосновение сказало ему больше любых слов.
В этом сильном, уверенном жесте не было казенного этикета — Чжу Гаосюй кожей почувствовал искреннюю отцовскую тревогу. Одно это простое прикосновение сказало ему больше любых слов.
Он поднялся, оказавшись лицом к лицу с грозным родителем. Вблизи стали видны глубокие морщины на обветренной коже князя, его плотно сжатые губы и пронзительный, лихорадочно блестящий взгляд. В глазах Чжу Ди читались смертельная усталость и затаенная тревога, но сейчас их на миг вытеснила чистая, неподдельная радость.
Он поднялся, оказавшись лицом к лицу с грозным родителем. Вблизи стали видны глубокие морщины на обветренной коже князя, его плотно сжатые губы и пронзительный, лихорадочно блестящий взгляд. В глазах Чжу Ди читались смертельная усталость и затаенная тревога, но сейчас их на миг вытеснила чистая, неподдельная радость.
— Хорошо! Хорошо! Очень хорошо! — зычно, с глубоким облегчением выдохнул Чжу Ди. Он одобрительно похлопал сына по плечу, но рук так и не разжал.
— Хорошо! Хорошо! Очень хорошо! — зычно, с глубоким облегчением выдохнул Чжу Ди. Он одобрительно похлопал сына по плечу, но рук так и не разжал.
Чжу Гаосюй понимал, что лишняя болтовня сейчас опасна, но и отмалчиваться было нельзя. Он негромко произнес:
Чжу Гаосюй понимал, что лишняя болтовня сейчас опасна, но и отмалчиваться было нельзя. Он негромко произнес:
— Я заставил вас волноваться, отец. Простите неразумного сына.
— Я заставил вас волноваться, отец. Простите неразумного сына.
Князь лишь коротко хмыкнул в ответ. Его острый, как лезвие клинка, взгляд медленно скользнул по юноше с головы до ног. Чжу Гаосюю на секунду показалось, будто его просвечивают насквозь, обнажая самые сокровенные мысли.
Князь лишь коротко хмыкнул в ответ. Его острый, как лезвие клинка, взгляд медленно скользнул по юноше с головы до ног. Чжу Гаосюю на секунду показалось, будто его просвечивают насквозь, обнажая самые сокровенные мысли.
— Погляжу я на тебя — натерпелся ты в дороге, — на губах Чжу Ди промелькнула мимолетная улыбка, которая тут же растаяла. — Твои братья, Гаочи и Гаосуй, вернулись раньше. Наследник-шицзы рассказал, что в пути вы лишились лошадей, и ты отдал им своего скакуна. Отрадно видеть такое согласие между братьями!
— Погляжу я на тебя — натерпелся ты в дороге, — на губах Чжу Ди промелькнула мимолетная улыбка, которая тут же растаяла. — Твои братья, Гаочи и Гаосуй, вернулись раньше. Наследник-шицзы рассказал, что в пути вы лишились лошадей, и ты отдал им своего скакуна. Отрадно видеть такое согласие между братьями!
— Я уступил коня, потому что знал: мои ноги донесут меня в Бэйпин при любом раскладе, — спокойно ответил Чжу Гаосюй. — А вот если бы пешком пошел старший брат, одному небу известно, добрался бы он живым или нет. Наш долг перед предками — вернуться всем троим.
— Я уступил коня, потому что знал: мои ноги донесут меня в Бэйпин при любом раскладе, — спокойно ответил Чжу Гаосюй. — А вот если бы пешком пошел старший брат, одному небу известно, добрался бы он живым или нет. Наш долг перед предками — вернуться всем троим.
Князь удовлетворенно кивнул. Чжу Гаосюй мысленно перевел дух: его ответ прозвучал достаточно скромно, без бахвальства, но и без лишнего самоуничижения. Кажется, первая проверка прошла успешно.
Князь удовлетворенно кивнул. Чжу Гаосюй мысленно перевел дух: его ответ прозвучал достаточно скромно, без бахвальства, но и без лишнего самоуничижения. Кажется, первая проверка прошла успешно.
В этот момент тишину зала нарушил вкрадчивый голос стоявшего в стороне монаха:
В этот момент тишину зала нарушил вкрадчивый голос стоявшего в стороне монаха:
— Поступки удельного князя в столице поистине восхищают. Ваше Высочество забили до смерти того столичного чинушу... Вы ведь сделали это намеренно, чтобы прощупать почву и испытать терпение двора, не так ли?
— Поступки удельного князя в столице поистине восхищают. Ваше Высочество забили до смерти того столичного чинушу... Вы ведь сделали это намеренно, чтобы прощупать почву и испытать терпение двора, не так ли?
Яо Гуансяо уставился на юношу бесцеремонным, колючим взглядом. Чжу Ди хранил молчание, но его недавняя радость мгновенно испарилась, уступив место тяжелой думе. Скорость, с которой этот человек менял маски и скрывал истинные чувства, поражала.
Яо Гуансяо уставился на юношу бесцеремонным, колючим взглядом. Чжу Ди хранил молчание, но его недавняя радость мгновенно испарилась, уступив место тяжелой думе. Скорость, с которой этот человек менял маски и скрывал истинные чувства, поражала.
В воздухе повисло гнетущее напряжение. Из-за дикой усталости голова Чжу Гаосюя соображала туго, а затягивать с ответом было нельзя — малейшее промедление вызвало бы подозрения. Сердце предательски забилось быстрее.
В воздухе повисло гнетущее напряжение. Из-за дикой усталости голова Чжу Гаосюя соображала туго, а затягивать с ответом было нельзя — малейшее промедление вызвало бы подозрения. Сердце предательски забилось быстрее.
По правде говоря, видит небо, Чжу Гаосюй вовсе не планировал никого убивать! Знай он заранее, на что способно это тренированное тело и какая сокрушительная мощь кроется в его кулаках, он бы никогда не стал бить в полную силу.
По правде говоря, видит небо, Чжу Гаосюй вовсе не планировал никого убивать! Знай он заранее, на что способно это тренированное тело и какая сокрушительная мощь кроется в его кулаках, он бы никогда не стал бить в полную силу.
Да, этот уполномоченный Сюй признался, что измывался над девой Ду Цяньжуй, но его проступок явно не тянул на смертную казнь. К тому же прямых улик против него не было. И пусть этот негодяй сам напросился на неприятности, решив отомстить и напав во второй раз, Чжу Гаосюю вовсе не следовало заходить так далеко и лишать его жизни.
Да, этот уполномоченный Сюй признался, что измывался над девой Ду Цяньжуй, но его проступок явно не тянул на смертную казнь. К тому же прямых улик против него не было. И пусть этот негодяй сам напросился на неприятности, решив отомстить и напав во второй раз, Чжу Гаосюю вовсе не следовало заходить так далеко и лишать его жизни.
Поведение Яо Гуансяо сразу показалось Чжу Гаосюю подозрительным. Наверняка хитрый монах расставил для него ловушку. Слишком опасно строить из себя гения интриги перед такими прожженными стратегами.
Поведение Яо Гуансяо сразу показалось Чжу Гаосюю подозрительным. Наверняка хитрый монах расставил для него ловушку. Слишком опасно строить из себя гения интриги перед такими прожженными стратегами.
«Этот лысый лис явно копает под меня. Попытаюсь приписать себе несуществующие заслуги и подыграть ему — поплачусь головой».
«Этот лысый лис явно копает под меня. Попытаюсь приписать себе несуществующие заслуги и подыграть ему — поплачусь головой».
Слишком уж хитрым казался этот ход, чтобы вестись на него.
Слишком уж хитрым казался этот ход, чтобы вестись на него.
Не теряя драгоценных секунд, он честно признался:
Не теряя драгоценных секунд, он честно признался:
— Вы ошибаетесь, мастер Даоянь. Это не так.
— Вы ошибаетесь, мастер Даоянь. Это не так.
Монах едва заметно прищурился:
Монах едва заметно прищурился:
— В таком случае почему же Ваше Высочество забили его до смерти?
— В таком случае почему же Ваше Высочество забили его до смерти?
— Изначально у нас не было причин для вражды, — ровным тоном ответил Чжу Гаосюй. — Однако этот подлец упорно искал со мной встречи и раз за разом нарывался на неприятности. В конце концов я просто потерял самообладание и не рассчитал силу удара. У меня и в мыслях не было лишать его жизни.
— Изначально у нас не было причин для вражды, — ровным тоном ответил Чжу Гаосюй. — Однако этот подлец упорно искал со мной встречи и раз за разом нарывался на неприятности. В конце концов я просто потерял самообладание и не рассчитал силу удара. У меня и в мыслях не было лишать его жизни.
Повернувшись к Чжу Ди, он виновато склонил голову:
Повернувшись к Чжу Ди, он виновато склонил голову:
— Я признаю, что поступил опрометчиво. Старший брат уже отчитал меня за этот проступок. Отец, не судите меня строго, проявите милость!
— Я признаю, что поступил опрометчиво. Старший брат уже отчитал меня за этот проступок. Отец, не судите меня строго, проявите милость!
— Ха! — коротко и сухо усмехнулся Чжу Ди, но тут же вновь помрачнел. — Твой бешеный нрав мне прекрасно известен. Пора бы уже научиться держать себя в руках!
— Ха! — коротко и сухо усмехнулся Чжу Ди, но тут же вновь помрачнел. — Твой бешеный нрав мне прекрасно известен. Пора бы уже научиться держать себя в руках!
— Слушаюсь, отец. Виноват, — поспешно закивал Чжу Гаосюй.
— Слушаюсь, отец. Виноват, — поспешно закивал Чжу Гаосюй.
Князь Янь развернулся и медленно проследовал к своему креслу. Чжу Гаосюй сделал шаг вперед и почтительно произнес:
Князь Янь развернулся и медленно проследовал к своему креслу. Чжу Гаосюй сделал шаг вперед и почтительно произнес:
— Отец, я не смыкал глаз всю прошлую ночь. Позвольте мне сначала засвидетельствовать почтение матушке-княгине, а затем отправиться на покой.
— Отец, я не смыкал глаз всю прошлую ночь. Позвольте мне сначала засвидетельствовать почтение матушке-княгине, а затем отправиться на покой.
— Ступай, — устало махнул рукой Чжу Ди.
— Ступай, — устало махнул рукой Чжу Ди.
— Благодарю, отец, — отозвался Чжу Гаосюй.
— Благодарю, отец, — отозвался Чжу Гаосюй.
Едва покинув пределы главного зала, Чжу Гаосюй облегченно и шумно выдохнул. Ситуация казалась абсурдной: родной сын возвращается после смертельно опасного побега к отцу, а чувствует себя так, словно идет на эшафот. Впрочем, чему тут удивляться? Ведь внутри этого тела теперь жил совсем другой человек, и подсознательный страх разоблачения не оставлял его ни на секунду.
Едва покинув пределы главного зала, Чжу Гаосюй облегченно и шумно выдохнул. Ситуация казалась абсурдной: родной сын возвращается после смертельно опасного побега к отцу, а чувствует себя так, словно идет на эшафот. Впрочем, чему тут удивляться? Ведь внутри этого тела теперь жил совсем другой человек, и подсознательный страх разоблачения не оставлял его ни на секунду.
И все же, вспоминая короткую усмешку Чжу Ди, он понимал, что благополучно миновал и эту преграду. Несмотря на крайнюю усталость и заторможенность, ему удалось выкрутиться и не сболтнуть лишнего.
И все же, вспоминая короткую усмешку Чжу Ди, он понимал, что благополучно миновал и эту преграду. Несмотря на крайнюю усталость и заторможенность, ему удалось выкрутиться и не сболтнуть лишнего.
Прокручивая в голове весь этот разговор, он ощутил легкий озноб. Какое счастье, что он не поддался искушению и не стал хвастаться умом, поддакивая хитроумному монаху! Попытайся он выставить себя великим стратегом, Чжу Ди наверняка заподозрил бы неладное. Да и вообще, к чему князю Яню сын с двойным дном и излишне изворотливым умом? От таких отпрысков обычно держатся подальше.
Прокручивая в голове весь этот разговор, он ощутил легкий озноб. Какое счастье, что он не поддался искушению и не стал хвастаться умом, поддакивая хитроумному монаху! Попытайся он выставить себя великим стратегом, Чжу Ди наверняка заподозрил бы неладное. Да и вообще, к чему князю Яню сын с двойным дном и излишне изворотливым умом? От таких отпрысков обычно держатся подальше.
Его размышления прервал тонкий, слегка сиплый голос:
Его размышления прервал тонкий, слегка сиплый голос:
— Нижайший слуга приветствует удельного князя Гаояна! Наконец-то вы вернулись в родные пенаты.
— Нижайший слуга приветствует удельного князя Гаояна! Наконец-то вы вернулись в родные пенаты.
Чжу Гаосюй обернулся и увидел рослого, крепкого мужчину лет тридцати с широким скуластым лицом без единого намека на усы или бороду. Память тут же подсказала его имя — это был Ма Хэ, доверенный евнух, который неотлучно следовал за князем Янем.
Чжу Гаосюй обернулся и увидел рослого, крепкого мужчину лет тридцати с широким скуластым лицом без единого намека на усы или бороду. Память тут же подсказала его имя — это был Ма Хэ, доверенный евнух, который неотлучно следовал за князем Янем.
— Я как раз собирался засвидетельствовать почтение матушке-княгине и сообщить, что со мной все в порядке, — ответил Чжу Гаосюй. — Проводи меня, Ма Хэ.
— Я как раз собирался засвидетельствовать почтение матушке-княгине и сообщить, что со мной все в порядке, — ответил Чжу Гаосюй. — Проводи меня, Ма Хэ.
— Разумеется, Ваше Высочество. Прошу за мной, — почтительно отозвался евнух.
— Разумеется, Ваше Высочество. Прошу за мной, — почтительно отозвался евнух.
Чжу Гаосюй почти не знал своего провожатого — для пришельца из другого мира великий мореплаватель Чжэн Хэ пока оставался лишь смутным образом из учебников истории. Однако Ма Хэ был слишком опытным слугой, чтобы заставлять господина нарушать молчание первым. Он мягко заговорил сам:
Чжу Гаосюй почти не знал своего провожатого — для пришельца из другого мира великий мореплаватель Чжэн Хэ пока оставался лишь смутным образом из учебников истории. Однако Ма Хэ был слишком опытным слугой, чтобы заставлять господина нарушать молчание первым. Он мягко заговорил сам:
— С тех самых пор, как вы с братьями отбыли в столицу, Его Высочество не находил себе места. Он только и делал, что справлялся о вашем здоровье и молился о вашем скорейшем возвращении.
— С тех самых пор, как вы с братьями отбыли в столицу, Его Высочество не находил себе места. Он только и делал, что справлялся о вашем здоровье и молился о вашем скорейшем возвращении.
Понимая, что перед ним преданный наперсник отца, Чжу Гаосюй сдержанно кивнул:
Понимая, что перед ним преданный наперсник отца, Чжу Гаосюй сдержанно кивнул:
— Отец наверняка опасался, что живыми нам из столицы не выбраться.
— Отец наверняка опасался, что живыми нам из столицы не выбраться.
Ма Хэ предпочел промолчать на это замечание, но тут же добавил:
Ма Хэ предпочел промолчать на это замечание, но тут же добавил:
— Но пуще всех извелась матушка-княгиня. Бедняжка выплакала все глаза и только и делала, что вздыхала да молилась. Глядя на ее страдания, и у нас, грешных, сердца кровью обливались. Слава предкам, молодые господа дома. Теперь все наладится.
— Но пуще всех извелась матушка-княгиня. Бедняжка выплакала все глаза и только и делала, что вздыхала да молилась. Глядя на ее страдания, и у нас, грешных, сердца кровью обливались. Слава предкам, молодые господа дома. Теперь все наладится.
Они миновали несколько просторных внутренних двориков и галерей, пока наконец не остановились перед изящными круглыми воротами, ведущими в женские покои. Ма Хэ притормозил:
Они миновали несколько просторных внутренних двориков и галерей, пока наконец не остановились перед изящными круглыми воротами, ведущими в женские покои. Ма Хэ притормозил:
— Матушка-княгиня сейчас у себя. Желаете, чтобы я послал служанку предупредить о вашем визите?
— Матушка-княгиня сейчас у себя. Желаете, чтобы я послал служанку предупредить о вашем визите?
Чжу Гаосюй кивнул:
Чжу Гаосюй кивнул:
— Сделай одолжение. Матушка вряд ли ждет меня прямо сейчас.
— Сделай одолжение. Матушка вряд ли ждет меня прямо сейчас.
В памяти прежнего Чжу Гаосюя отчетливо отпечаталось, что княгиня Сюй всегда больше благоволила его братьям — шицзы Гаочи и младшему Гаосую. Особенно первому. Из-за своей болезненной полноты и хромоты Гаочи почти безвыездно жил в Бэйпине, а поскольку благородной госпоже тоже не пристало часто покидать стены дворца, они проводили вместе долгие часы за беседами.
В памяти прежнего Чжу Гаосюя отчетливо отпечаталось, что княгиня Сюй всегда больше благоволила его братьям — шицзы Гаочи и младшему Гаосую. Особенно первому. Из-за своей болезненной полноты и хромоты Гаочи почти безвыездно жил в Бэйпине, а поскольку благородной госпоже тоже не пристало часто покидать стены дворца, они проводили вместе долгие часы за беседами.
Сам же Чжу Гаосюй, получивший титул удельного князя еще при жизни деда-основателя, отличался непоседливым и буйным нравом. Дома его застать было невозможно. Он без конца пропадал на военных учениях, тренировал солдат, а при первой возможности уходил в походы вместе с отцом, так что на общение с матерью у него попросту не оставалось времени.
Сам же Чжу Гаосюй, получивший титул удельного князя еще при жизни деда-основателя, отличался непоседливым и буйным нравом. Дома его застать было невозможно. Он без конца пропадал на военных учениях, тренировал солдат, а при первой возможности уходил в походы вместе с отцом, так что на общение с матерью у него попросту не оставалось времени.
Но как бы то ни было, приличия требовали своего. Едва переговорив с отцом, он был обязан немедленно засвидетельствовать почтение матушке. Долг сыновней почтительности следовало соблюдать неукоснительно.
Но как бы то ни было, приличия требовали своего. Едва переговорив с отцом, он был обязан немедленно засвидетельствовать почтение матушке. Долг сыновней почтительности следовало соблюдать неукоснительно.

Комментарии

Загрузка...