На следующее утро Чжу Гаосюй поднялся ещё до рассвета. В усадьбе царила глубокая тишина. Окутанный белесым туманом двор казался безжизненным; сиротливо покачивались тусклые, ещё не потушенные фонари, нагоняя унылую сырую прохладу.
На следующее утро Чжу Гаосюй поднялся ещё до рассвета. В усадьбе царила глубокая тишина. Окутанный белесым туманом двор казался безжизненным; сиротливо покачивались тусклые, ещё не потушенные фонари, нагоняя унылую сырую прохладу.
Возле одного из боковых флигелей он повстречал Ду Цяньжуй. Сжимая в руках узелок из цветастой ткани, дева Ду поспешно шагнула навстречу и склонилась в робком поклоне.
Возле одного из боковых флигелей он повстречал Ду Цяньжуй. Сжимая в руках узелок из цветастой ткани, дева Ду поспешно шагнула навстречу и склонилась в робком поклоне.
— Не ожидала, что ваше высочество поднимется в такую рань, — тихо проговорила она. — Желаю вам доброго здравия.
— Не ожидала, что ваше высочество поднимется в такую рань, — тихо проговорила она. — Желаю вам доброго здравия.
— А где Ван Гуй? — Чжу Гаосюй огляделся по сторонам.
— А где Ван Гуй? — Чжу Гаосюй огляделся по сторонам.
— Евнух Ван устроился во внешних покоях у ворот, — ответила Ду Цяньжуй. — Он велел мне собраться с утра пораньше и сразу идти к нему. Я как раз собиралась туда.
— Евнух Ван устроился во внешних покоях у ворот, — ответила Ду Цяньжуй. — Он велел мне собраться с утра пораньше и сразу идти к нему. Я как раз собиралась туда.
Они вместе пошли по крытой галерее к выходу. Миновав проходные покои, они приблизились к жилым пристройкам у внешних ворот. В этот момент из-за конюшен долетел едва слышный шепот. Чжу Гаосюй остановился. Не издав ни звука, он скользнул в тень за угол стены и замер, прислушиваясь.
Они вместе пошли по крытой галерее к выходу. Миновав проходные покои, они приблизились к жилым пристройкам у внешних ворот. В этот момент из-за конюшен долетел едва слышный шепот. Чжу Гаосюй остановился. Не издав ни звука, он скользнул в тень за угол стены и замер, прислушиваясь.
Голоса за стеной зазвучали отчетливее:
Голоса за стеной зазвучали отчетливее:
— Слыхал, что с Сян-ваном стряслось? Вся семья в огне сгорела! Сам себя и поджег вместе с чадами и домочадцами!
— Слыхал, что с Сян-ваном стряслось? Вся семья в огне сгорела! Сам себя и поджег вместе с чадами и домочадцами!
— Да как же так? С чего вдруг до такого дошло? — удивился второй.
— Да как же так? С чего вдруг до такого дошло? — удивился второй.
— Поговаривают, казенные чинуши его довели, уделами попрекали. Да только я мыслю, дело в другом. Князья — люди гордые, привыкли к почету. А тут явились безродные крючкотворы да давай ими помыкать. Разве ж такое стерпишь?
— Поговаривают, казенные чинуши его довели, уделами попрекали. Да только я мыслю, дело в другом. Князья — люди гордые, привыкли к почету. А тут явились безродные крючкотворы да давай ими помыкать. Разве ж такое стерпишь?
— И то верно. Погляди хоть на нашего удельного князя Гаояна — спеси выше крыши! Чуть что не по его — взял да насмерть забил государева чиновника!
— И то верно. Погляди хоть на нашего удельного князя Гаояна — спеси выше крыши! Чуть что не по его — взял да насмерть забил государева чиновника!
— Да кабы не отец, князь Янь, долго ли этому Гаояну еще петушиться осталось? Хе-хе...
— Да кабы не отец, князь Янь, долго ли этому Гаояну еще петушиться осталось? Хе-хе...
Чжу Гаосюй бесшумно вышел из тени. Увидев его, оба слуги мгновенно побелели как полотно. Они застыли, словно громом пораженные, лишь колени их мелко и неудержимо ходили ходуном.
Чжу Гаосюй бесшумно вышел из тени. Увидев его, оба слуги мгновенно побелели как полотно. Они застыли, словно громом пораженные, лишь колени их мелко и неудержимо ходили ходуном.
Наконец один из них с глухим стуком повалился на землю:
Наконец один из них с глухим стуком повалился на землю:
— Ваше высочество, пощадите! Жизни лишите, но пощадите!
— Ваше высочество, пощадите! Жизни лишите, но пощадите!
Второй тут же пластом растянулся рядом, исступленно колотясь лбом о брусчатку и моля о милости.
Второй тут же пластом растянулся рядом, исступленно колотясь лбом о брусчатку и моля о милости.
Чжу Гаосюй смерил их ледяным взглядом:
Чжу Гаосюй смерил их ледяным взглядом:
— Сплетни собираете, смуту сеете между государем и его вассалами... Жизнь наскучила?
— Сплетни собираете, смуту сеете между государем и его вассалами... Жизнь наскучила?
— Не губите, ваше высочество, дураков... Впредь не смеем... — лепетали слуги. Лица их стали белее бумаги.
— Не губите, ваше высочество, дураков... Впредь не смеем... — лепетали слуги. Лица их стали белее бумаги.
Чжу Гаосюй брезгливо махнул рукой:
Чжу Гаосюй брезгливо махнул рукой:
— Сгиньте.
— Сгиньте.
Стоявшая поодаль дева Ду смотрела на это с нескрываемым изумлением. Должно быть, в её глазах грозный князь, который, по слухам, без раздумий забивал людей насмерть, сейчас проявил необъяснимую милость, так легко отпустив провинившихся холопов.
Стоявшая поодаль дева Ду смотрела на это с нескрываемым изумлением. Должно быть, в её глазах грозный князь, который, по слухам, без раздумий забивал людей насмерть, сейчас проявил необъяснимую милость, так легко отпустив провинившихся холопов.
Они продолжили свой путь. На ходу Чжу Гаосюй бросил взгляд на спутницу:
Они продолжили свой путь. На ходу Чжу Гаосюй бросил взгляд на спутницу:
— Эта усадьба числится за резиденцией князя Яня, но обычно здесь пусто. Когда мы с братьями прибыли в столицу, императорский двор «из великой милости» прислал челядь присматривать за нами. Так что большая часть здешних слуг — чужие люди. — Он помолчал секунду и добавил: — Сводить с ними счеты — лишь попусту тратить время.
— Эта усадьба числится за резиденцией князя Яня, но обычно здесь пусто. Когда мы с братьями прибыли в столицу, императорский двор «из великой милости» прислал челядь присматривать за нами. Так что большая часть здешних слуг — чужие люди. — Он помолчал секунду и добавил: — Сводить с ними счеты — лишь попусту тратить время.
Дева Ду поспешно отозвалась:
Дева Ду поспешно отозвалась:
— Великодушие вашего высочества внушает глубокое почтение.
— Великодушие вашего высочества внушает глубокое почтение.
Чжу Гаосюй лишь молча покачал головой.
Чжу Гаосюй лишь молча покачал головой.
Его взгляд упал на скромные белые соцветия под банановыми листьями у самой стены. Присмотревшись, он узнал ландыши. Для человека из грядущих веков эти цветы были бы делом привычным, но сейчас они считались величайшей редкостью. В эти времена их звали «благородной скрытницей» — изысканной травой из дремучих северных лесов. Люди в свите князя Яня почти сплошь были северянами; верно, кто-то из них и привез сюда эти корни, чтобы посадить в чужом южном краю.
Его взгляд упал на скромные белые соцветия под банановыми листьями у самой стены. Присмотревшись, он узнал ландыши. Для человека из грядущих веков эти цветы были бы делом привычным, но сейчас они считались величайшей редкостью. В эти времена их звали «благородной скрытницей» — изысканной травой из дремучих северных лесов. Люди в свите князя Яня почти сплошь были северянами; верно, кто-то из них и привез сюда эти корни, чтобы посадить в чужом южном краю.
В его голове мелькнула внезапная мысль, и он негромко произнес, вкладывая в слова особый смысл:
В его голове мелькнула внезапная мысль, и он негромко произнес, вкладывая в слова особый смысл:
— Дева Ду, видишь те мелкие бутоны в углу? В народе их зовут «благородной скрытницей». Цветки у неё крошечные, неприметные, и ютиться она любит в самых глухих, темных местах. Вот только вся она, от корней до лепестков, полна смертельного яда.
— Дева Ду, видишь те мелкие бутоны в углу? В народе их зовут «благородной скрытницей». Цветки у неё крошечные, неприметные, и ютиться она любит в самых глухих, темных местах. Вот только вся она, от корней до лепестков, полна смертельного яда.
Ду Цяньжуй слушала его затаив дыхание, и на её лице отразилось глубокое раздумье.
Ду Цяньжуй слушала его затаив дыхание, и на её лице отразилось глубокое раздумье.
Вскоре они нашли Ван Гуя. Напутствовав слуг парой коротких указаний, Чжу Гаосюй проводил их взглядом до ворот. Выйдя со двора в такой час, они успевали к самому открытию городских ворот и могли беспрепятственно покинуть Нанкин.
Вскоре они нашли Ван Гуя. Напутствовав слуг парой коротких указаний, Чжу Гаосюй проводил их взглядом до ворот. Выйдя со двора в такой час, они успевали к самому открытию городских ворот и могли беспрепятственно покинуть Нанкин.
Чжу Гаосюй не сомневался: если Хуан Цзычэн решит довести дело до конца, его лучшим оружием станет жалоба императору.
Чжу Гаосюй не сомневался: если Хуан Цзычэн решит довести дело до конца, его лучшим оружием станет жалоба императору.
В столице покарать удельного князя мог только сам Сын Неба. Ведь закон, писанный для простых смертных, над членами августейшей семьи силы не имел. В таких случаях кара обычно падает на головы тех, кто преданно служит принцу.
В столице покарать удельного князя мог только сам Сын Неба. Ведь закон, писанный для простых смертных, над членами августейшей семьи силы не имел. В таких случаях кара обычно падает на головы тех, кто преданно служит принцу.
***
***
Часа через четыре худшие опасения подтвердились. В усадьбу вихрем ворвался четвертый дядя, Сюй Цзэншоу. К тому времени, как он закончил распекать племянника, подошел час обеда, и за накрытым столом дядя наконец выложил все новости.
Часа через четыре худшие опасения подтвердились. В усадьбу вихрем ворвался четвертый дядя, Сюй Цзэншоу. К тому времени, как он закончил распекать племянника, подошел час обеда, и за накрытым столом дядя наконец выложил все новости.
Сюй Цзэншоу принадлежал к старшему поколению семьи, хотя на деле ему едва перевалило за двадцать. Облаченный в пестрый парчовый халат, расшитый крупными цветами, он выглядел не столько молодо, сколько щеголевато и ветрено.
Сюй Цзэншоу принадлежал к старшему поколению семьи, хотя на деле ему едва перевалило за двадцать. Облаченный в пестрый парчовый халат, расшитый крупными цветами, он выглядел не столько молодо, сколько щеголевато и ветрено.
Окончив трапезу, дядя вальяжно развалился в резном кресле.
Окончив трапезу, дядя вальяжно развалился в резном кресле.
Три служанки почтительно склонились перед ним. Одна держала деревянный поднос, вторая — чашу с чистой водой для полоскания, третья — пиалу с дорогим чаем. Сюй Цзэншоу привычным движением взял фарфоровую чашу, набрал в рот воды, запрокинул голову и с громким, преувеличенным клокотанием прополоскал горло, после чего смачно сплюнул в медный таз. Затем он принял пиалу с чаем и, приподняв крышечку, принялся лениво отдувать чаинки.
Три служанки почтительно склонились перед ним. Одна держала деревянный поднос, вторая — чашу с чистой водой для полоскания, третья — пиалу с дорогим чаем. Сюй Цзэншоу привычным движением взял фарфоровую чашу, набрал в рот воды, запрокинул голову и с громким, преувеличенным клокотанием прополоскал горло, после чего смачно сплюнул в медный таз. Затем он принял пиалу с чаем и, приподняв крышечку, принялся лениво отдувать чаинки.
Чжу Гаосюй покосился на сидевших напротив братьев. Те лишь молча переглянулись.
Чжу Гаосюй покосился на сидевших напротив братьев. Те лишь молча переглянулись.
Старший брат, Чжу Гаочи, небрежно махнул рукой, выпроваживая служанок из залы.
Старший брат, Чжу Гаочи, небрежно махнул рукой, выпроваживая служанок из залы.
Покончив с этими мелкими церемониями, Сюй Цзэншоу заметно поостыл. Перестав сыпать бранью, он заговорил спокойнее:
Покончив с этими мелкими церемониями, Сюй Цзэншоу заметно поостыл. Перестав сыпать бранью, он заговорил спокойнее:
— Ну что, Гаосюй, до меня дошли слухи, что вся эта кутерьма заварилась из-за какой-то певички из веселого дома Фулэюань? Я выслушал то, о чем толкуют в управах, и, надо признать, правда не на твоей стороне. Этот уполномоченный Сюй занимался устройством празднества, пришел в Фулэюань отобрать девок, повздорил с тобой и угодил под горячую руку. А после вы столкнулись на дороге, он попытался призвать тебя к ответу, а ты забил его насмерть... Конечно, это лишь чужие толки. Твой дядя хочет услышать твое собственное слово.
— Ну что, Гаосюй, до меня дошли слухи, что вся эта кутерьма заварилась из-за какой-то певички из веселого дома Фулэюань? Я выслушал то, о чем толкуют в управах, и, надо признать, правда не на твоей стороне. Этот уполномоченный Сюй занимался устройством празднества, пришел в Фулэюань отобрать девок, повздорил с тобой и угодил под горячую руку. А после вы столкнулись на дороге, он попытался призвать тебя к ответу, а ты забил его насмерть... Конечно, это лишь чужие толки. Твой дядя хочет услышать твое собственное слово.
Чжу Гаочи и младший брат, Чжу Гаосуй, тоже уставились на Чжу Гаосюя, ожидая ответа.
Чжу Гаочи и младший брат, Чжу Гаосуй, тоже уставились на Чжу Гаосюя, ожидая ответа.
Тот ненадолго задумался, вычленяя самую суть произошедшего. Дело ведь было вовсе не в соперничестве из-за куртизанки, и оправдываться за пьяную драку в публичном доме не имело смысла. Чжу Гаосюй без утайки рассказал, как этот подлец Сюй, сговорившись с местным судьей, губил беззащитных людей и как из-за его алчности дева Ду лишилась семьи и оказалась на самом дне.
Тот ненадолго задумался, вычленяя самую суть произошедшего. Дело ведь было вовсе не в соперничестве из-за куртизанки, и оправдываться за пьяную драку в публичном доме не имело смысла. Чжу Гаосюй без утайки рассказал, как этот подлец Сюй, сговорившись с местным судьей, губил беззащитных людей и как из-за его алчности дева Ду лишилась семьи и оказалась на самом дне.
За столом Сюй Цзэншоу вел себя довольно бесцеремонно, однако сейчас проявил свое редкое достоинство — умение терпеливо и внимательно слушать собеседника.
За столом Сюй Цзэншоу вел себя довольно бесцеремонно, однако сейчас проявил свое редкое достоинство — умение терпеливо и внимательно слушать собеседника.
Выслушав племянника, Сюй Цзэншоу надолго задумался, взвешивая чужую вину и правоту.
Выслушав племянника, Сюй Цзэншоу надолго задумался, взвешивая чужую вину и правоту.
Чжу Гаосюй негромко продолжил:
Чжу Гаосюй негромко продолжил:
— Я заглядывал в Фулэюань всего пару раз. И видит небо, ничем дурным там не занимался, лишь слушал пение девы Ду. Голос у неё чистый, переливчатый, а нрав кроткий. Но кто бы мог подумать, сколько горя и несправедливости ей довелось хлебнуть?
— Я заглядывал в Фулэюань всего пару раз. И видит небо, ничем дурным там не занимался, лишь слушал пение девы Ду. Голос у неё чистый, переливчатый, а нрав кроткий. Но кто бы мог подумать, сколько горя и несправедливости ей довелось хлебнуть?
Сюй Цзэншоу внимательно посмотрел на племянника и с отеческой строгостью произнес:
Сюй Цзэншоу внимательно посмотрел на племянника и с отеческой строгостью произнес:
— Каковы бы ни были скрытые пружины этого дела, она всего лишь продажная девка. Не стоило тебе, Гаосюй, так марать руки. — Он перевел дух и добавил: — И всё, что ты мне сейчас рассказал про этого чинушу, про его бесчинства и произвол... Когда станешь подавать покаянное прошение или держать ответ перед Его Величеством, даже не думай об этом упоминать. Усек?
— Каковы бы ни были скрытые пружины этого дела, она всего лишь продажная девка. Не стоило тебе, Гаосюй, так марать руки. — Он перевел дух и добавил: — И всё, что ты мне сейчас рассказал про этого чинушу, про его бесчинства и произвол... Когда станешь подавать покаянное прошение или держать ответ перед Его Величеством, даже не думай об этом упоминать. Усек?
Чжу Гаосюй искренне ценил эту заботу. Он почтительно склонил голову:
Чжу Гаосюй искренне ценил эту заботу. Он почтительно склонил голову:
— Покорно благодарю за науку, четвертый дядя.
— Покорно благодарю за науку, четвертый дядя.
Сюй Цзэншоу кивнул:
Сюй Цзэншоу кивнул:
— То-то и оно. Оправдания тут не помогут. Для государя важно лишь одно — ты лишил жизни его подданного. Ему недосуг разбираться в грязных столичных интригах и бабьих слезах. Твое дело — просто каяться...
— То-то и оно. Оправдания тут не помогут. Для государя важно лишь одно — ты лишил жизни его подданного. Ему недосуг разбираться в грязных столичных интригах и бабьих слезах. Твое дело — просто каяться...
Договорить он не успел. В залу, задыхаясь от бега, ворвался слуга и, согнувшись в три погибели, затараторил:
Договорить он не успел. В залу, задыхаясь от бега, ворвался слуга и, согнувшись в три погибели, затараторил:
— Докладываю вашему высочеству шицзы! Пожаловал сам Вэй-гогун! Слуги не посмели преградить ему дорогу и уже ведут сюда!
— Докладываю вашему высочеству шицзы! Пожаловал сам Вэй-гогун! Слуги не посмели преградить ему дорогу и уже ведут сюда!
Упомянутый Вэй-гогун был их старшим дядей, Сюй Хуэйцзу — первенцем великого полководца Сюй Да, унаследовавшим его высокий титул и славу.
Упомянутый Вэй-гогун был их старшим дядей, Сюй Хуэйцзу — первенцем великого полководца Сюй Да, унаследовавшим его высокий титул и славу.
При этих словах холеное лицо Сюй Цзэншоу мгновенно исказила забавная гримаса. Старший брат тут же засуетился, пытаясь подняться на ноги:
При этих словах холеное лицо Сюй Цзэншоу мгновенно исказила забавная гримаса. Старший брат тут же засуетился, пытаясь подняться на ноги:
— Скорее, подсобите мне! Надо встретить старшего дядю как подобает.
— Скорее, подсобите мне! Надо встретить старшего дядю как подобает.
Сюй Цзэншоу рывком поднялся из кресла, воровато скользнул взглядом в сторону черного хода и бросил:
Сюй Цзэншоу рывком поднялся из кресла, воровато скользнул взглядом в сторону черного хода и бросил:
— Пожалуй, мне пора.
— Пожалуй, мне пора.
Братья ошарашенно уставились на него.
Братья ошарашенно уставились на него.
— Провожать не надо, обойдемся без пустых приличий, — торопливо зашептал четвертый дядя. — Ступайте встречайте... И это, о том, что я был здесь, старшему ни полслова!
— Провожать не надо, обойдемся без пустых приличий, — торопливо зашептал четвертый дядя. — Ступайте встречайте... И это, о том, что я был здесь, старшему ни полслова!
С этими словами он шмыгнул к выходу и был таков.
С этими словами он шмыгнул к выходу и был таков.
Чжу Гаосюю и Гаосую ничего не оставалось, кроме как подхватить неповоротливого старшего брата под руки и поспешить навстречу грозному Вэй-гогуну.
Чжу Гаосюю и Гаосую ничего не оставалось, кроме как подхватить неповоротливого старшего брата под руки и поспешить навстречу грозному Вэй-гогуну.
По дороге Чжу Гаочи недовольно ворчал под нос:
По дороге Чжу Гаочи недовольно ворчал под нос:
— Тоже мне, старший родственник... Никакого примера племянникам не подает. Собственного брата убоялся, точно мальчишка.
— Тоже мне, старший родственник... Никакого примера племянникам не подает. Собственного брата убоялся, точно мальчишка.
Гаосуй тихонько хмыкнул и зашептал брату на ухо:
Гаосуй тихонько хмыкнул и зашептал брату на ухо:
— Брат, ты будто не знаешь. Наши почтенные дядья рождены от разных матерей. Это у нас троих матушка одна на всех.
— Брат, ты будто не знаешь. Наши почтенные дядья рождены от разных матерей. Это у нас троих матушка одна на всех.
Чжу Гаосюй при этих словах понимающе прищурился, а раздосадованный Чжу Гаочи лишь сурово цыкнул на младшего, метнув в него испепеляющий взгляд.
Чжу Гаосюй при этих словах понимающе прищурился, а раздосадованный Чжу Гаочи лишь сурово цыкнул на младшего, метнув в него испепеляющий взгляд.
Вскоре они столкнулись с Сюй Хуэйцзу. Теперь стало понятно, почему челядь расступалась перед ним в ужасе. Лицо Вэй-гогуна пылало от праведного гнева, а сам он выглядел поистине устрашающе. Обладая могучим, богатырским телосложением и суровым квадратным лицом, этот человек казался живым воплощением непреклонного закона и строгой морали. Одно его присутствие внушало такой трепет, что язык присыхал к гортани.
Вскоре они столкнулись с Сюй Хуэйцзу. Теперь стало понятно, почему челядь расступалась перед ним в ужасе. Лицо Вэй-гогуна пылало от праведного гнева, а сам он выглядел поистине устрашающе. Обладая могучим, богатырским телосложением и суровым квадратным лицом, этот человек казался живым воплощением непреклонного закона и строгой морали. Одно его присутствие внушало такой трепет, что язык присыхал к гортани.
— Ах ты, негодный паршивец! — взревел Сюй Хуэйцзу, едва завидев Чжу Гаосюя. В ярости он засучил широкие рукава своего серого халата и ринулся вперед, явно вознамерившись проучить племянника на месте.
— Ах ты, негодный паршивец! — взревел Сюй Хуэйцзу, едва завидев Чжу Гаосюя. В ярости он засучил широкие рукава своего серого халата и ринулся вперед, явно вознамерившись проучить племянника на месте.
В этот критический момент Чжу Гаочи запричитал дрожащим голосом:
В этот критический момент Чжу Гаочи запричитал дрожащим голосом:
— Дядя, пощадите! Второй брат еще глуп и несмышлён, во всем моя вина — не углядел за ним как старший! С меня и спрос... — Он судорожно вцепился в плечо Чжу Гаосюя и зашипел: — Живо проси прощения у дяди!
— Дядя, пощадите! Второй брат еще глуп и несмышлён, во всем моя вина — не углядел за ним как старший! С меня и спрос... — Он судорожно вцепился в плечо Чжу Гаосюя и зашипел: — Живо проси прощения у дяди!
Чжу Гаосюй угрюмо промолчал.
Чжу Гаосюй угрюмо промолчал.
Сюй Хуэйцзу обернулся к сопровождавшему его пожилому наставнику в одеждах ученого мужа и рявкнул:
Сюй Хуэйцзу обернулся к сопровождавшему его пожилому наставнику в одеждах ученого мужа и рявкнул:
— Снимай с меня пояс!
— Снимай с меня пояс!
Чжу Гаосюй опешил. Неужели этот грозный муж вознамерился выпороть его тяжелым кожаным ремнем прямо здесь?!
Чжу Гаосюй опешил. Неужели этот грозный муж вознамерился выпороть его тяжелым кожаным ремнем прямо здесь?!
Старший брат едва не плакал:
Старший брат едва не плакал:
— Дядя, умоляю, не надо! Пожалейте его неразумие, простите на первый раз! Коли так зудит рука — бейте меня! Стерплю любые побои, пусть хоть шкуру с меня спустят, но брата пощадите!
— Дядя, умоляю, не надо! Пожалейте его неразумие, простите на первый раз! Коли так зудит рука — бейте меня! Стерплю любые побои, пусть хоть шкуру с меня спустят, но брата пощадите!
Старик, поспешно удерживая Сюй Хуэйцзу за локоть, тоже принялся уговаривать разгневанного вельможу:
Старик, поспешно удерживая Сюй Хуэйцзу за локоть, тоже принялся уговаривать разгневанного вельможу:
— Вэй-гогун, смените гнев на милость! Не ровен час, занеможете от такого расстройства!
— Вэй-гогун, смените гнев на милость! Не ровен час, занеможете от такого расстройства!
Сюй Хуэйцзу тяжело дышал. Он снова уставился на Чжу Гаосюя и грозно ткнул в него пальцем:
Сюй Хуэйцзу тяжело дышал. Он снова уставился на Чжу Гаосюя и грозно ткнул в него пальцем:
— Совсем страх потерял, щенок?! Законы империи тебе не указ?!
— Совсем страх потерял, щенок?! Законы империи тебе не указ?!
Чжу Гаосюй, сжав зубы, глухо произнес:
Чжу Гаосюй, сжав зубы, глухо произнес:
— Я знаю, что виноват. Если дядя желает наказать меня или осыпать бранью — я приму это без ропота.
— Я знаю, что виноват. Если дядя желает наказать меня или осыпать бранью — я приму это без ропота.
Сюй Хуэйцзу тяжело вздохнул, прижал ладонь к груди и с неподдельной горечью вымолвил:
Сюй Хуэйцзу тяжело вздохнул, прижал ладонь к груди и с неподдельной горечью вымолвил:
— Кабы не твоя матушка, сестра моя родная, да пропади ты пропадом! Стал бы я из-за тебя руки марать!
— Кабы не твоя матушка, сестра моя родная, да пропади ты пропадом! Стал бы я из-за тебя руки марать!
Смысл этих слов был ясен без лишних объяснений: ругаю тебя ради твоего же блага. Против такой суровой родственной заботы спорить было бессмысленно.
Смысл этих слов был ясен без лишних объяснений: ругаю тебя ради твоего же блага. Против такой суровой родственной заботы спорить было бессмысленно.
— Ваше высочество шицзы, что же мы на пороге стоим? — засуетился старик-сопровождающий. — Проводите Вэй-гогуна в покои, пусть испьет воды да успокоит дух!
— Ваше высочество шицзы, что же мы на пороге стоим? — засуетился старик-сопровождающий. — Проводите Вэй-гогуна в покои, пусть испьет воды да успокоит дух!
Чжу Гаочи мигнул братьям, и они втроем почтительно увлекли разгоряченного Сюй Хуэйцзу во внутренние покои.
Чжу Гаочи мигнул братьям, и они втроем почтительно увлекли разгоряченного Сюй Хуэйцзу во внутренние покои.
Оказавшись в зале, Вэй-гогун уселся во главе стола и с высоты своего непререкаемого авторитета обрушил на племянника новый поток грозных обличений. Чжу Гаосюй, решив не лезть на рожон, молча сносил нравоучения, опустив голову и не смея перечить ни единым словом.
Оказавшись в зале, Вэй-гогун уселся во главе стола и с высоты своего непререкаемого авторитета обрушил на племянника новый поток грозных обличений. Чжу Гаосюй, решив не лезть на рожон, молча сносил нравоучения, опустив голову и не смея перечить ни единым словом.
Пока на его голову сыпались громы и молнии, Чжу Гаосюй внезапно заприметил сквозь резную ширму Ван Гуя. Тот взволнованно расхаживал у входа, то и дело вытягивая шею и пытаясь заглянуть в полумрак залы.
Пока на его голову сыпались громы и молнии, Чжу Гаосюй внезапно заприметил сквозь резную ширму Ван Гуя. Тот взволнованно расхаживал у входа, то и дело вытягивая шею и пытаясь заглянуть в полумрак залы.
У Чжу Гаосюя тревожно екнуло сердце.
У Чжу Гаосюя тревожно екнуло сердце.
«Какого черта? Разве Ван Гуй и дева Ду не должны были уже давно миновать городские ворота?!»
«Какого черта? Разве Ван Гуй и дева Ду не должны были уже давно миновать городские ворота?!»
И без того бесконечные нотации Сюй Хуэйцзу окончательно превратились для него в пустой звук. Он не слышал ни слова; все его мысли вертелись вокруг одного вопроса: почему евнух до сих пор в Нанкине?
И без того бесконечные нотации Сюй Хуэйцзу окончательно превратились для него в пустой звук. Он не слышал ни слова; все его мысли вертелись вокруг одного вопроса: почему евнух до сих пор в Нанкине?
Потерпев еще немного, он дождался, пока служанка войдет обновить заварку. Чжу Гаосюй перехватил у неё чайник и сам бережно наполнил пиалу Сюй Хуэйцзу, ловя удобный момент:
Потерпев еще немного, он дождался, пока служанка войдет обновить заварку. Чжу Гаосюй перехватил у неё чайник и сам бережно наполнил пиалу Сюй Хуэйцзу, ловя удобный момент:
— Дядя, прошу вас, испейте чаю, остудите гнев. Позвольте мне отлучиться на минуту по нужде, я мигом вернусь.
— Дядя, прошу вас, испейте чаю, остудите гнев. Позвольте мне отлучиться на минуту по нужде, я мигом вернусь.
Сюй Хуэйцзу прищурился и покосился на дверь, где только что мелькнула тень встревоженного слуги. Похоже, грозный гость сразу раскусил эту нехитрую уловку.
Сюй Хуэйцзу прищурился и покосился на дверь, где только что мелькнула тень встревоженного слуги. Похоже, грозный гость сразу раскусил эту нехитрую уловку.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...