— Удивительно, — безучастно, словно посторонний наблюдатель, заметила Система. — Я-то думала, её память не протянет и трёх дней, и тогда она заставит себя помнить всё на уровне привычки. Но теперь... Хм, ладно. Какая, впрочем, разница.
— Удивительно, — безучастно, словно посторонний наблюдатель, заметила Система. — Я-то думала, её память не протянет и трёх дней, и тогда она заставит себя помнить всё на уровне привычки. Но теперь... Хм, ладно. Какая, впрочем, разница.
Ян Пиншэн терпеть не мог этот её тон — тон кукловода, для которого все вокруг лишь безликие марионетки.
Ян Пиншэн терпеть не мог этот её тон — тон кукловода, для которого все вокруг лишь безликие марионетки.
— Так вот чего ты добивалась? — с холодным прищуром спросил он. — Хотела увидеть, как главная злодейка окончательно сойдёт с ума?
— Так вот чего ты добивалась? — с холодным прищуром спросил он. — Хотела увидеть, как главная злодейка окончательно сойдёт с ума?
— Не торопись, — отозвалась Система. — Смотри дальше.
— Не торопись, — отозвалась Система. — Смотри дальше.
Вэнь Шихань и впрямь находилась на грани безумия. Лишившись брата, она отчаянно цеплялась за его вещи. Когда у неё отняли и вещи, у неё осталась память. Теперь же безжалостное время уносило последнее. Начиная с этого дня, черты лица её названого брата начали расплываться, ускользая во тьму.
Вэнь Шихань и впрямь находилась на грани безумия. Лишившись брата, она отчаянно цеплялась за его вещи. Когда у неё отняли и вещи, у неё осталась память. Теперь же безжалостное время уносило последнее. Начиная с этого дня, черты лица её названого брата начали расплываться, ускользая во тьму.
Дрожащими руками она достала альбом для рисования. Взглянула на знакомый, некогда бережно выведенный на бумаге лик и облегчённо перевела дух.
Дрожащими руками она достала альбом для рисования. Взглянула на знакомый, некогда бережно выведенный на бумаге лик и облегчённо перевела дух.
Проклятый мир! Неужели он не позволит сберечь даже воспоминания?
Проклятый мир! Неужели он не позволит сберечь даже воспоминания?
Да, Небесный Дао был неумолим. И память, покорившись его воле, предательски угасала. Вэнь Шихань забывала всё больше и больше. Сперва стёрся облик Ян Пиншэна, затем умолк его голос, выветрился родной запах, исчезло ощущение его тепла и нежности... И наконец, канула в небытие сама их первая встреча.
Да, Небесный Дао был неумолим. И память, покорившись его воле, предательски угасала. Вэнь Шихань забывала всё больше и больше. Сперва стёрся облик Ян Пиншэна, затем умолк его голос, выветрился родной запах, исчезло ощущение его тепла и нежности... И наконец, канула в небытие сама их первая встреча.
Изо дня в день она вела отчаянную войну с собственным разумом. Стены её покоев покрывались бесчисленными записями, а портретов Ян Пиншэна становилось всё больше. С каждым разом штрихи ложились всё более неровно, лица на рисунках искажались, превращаясь в гротескные маски. Безысходность тисками сжимала её душу, медленно, но верно толкая в бездну безумия.
Изо дня в день она вела отчаянную войну с собственным разумом. Стены её покоев покрывались бесчисленными записями, а портретов Ян Пиншэна становилось всё больше. С каждым разом штрихи ложились всё более неровно, лица на рисунках искажались, превращаясь в гротескные маски. Безысходность тисками сжимала её душу, медленно, но верно толкая в бездну безумия.
«Если я даже забуду его... то в чём вообще был смысл его жизни? В чём смысл всего, что я совершила?»
«Если я даже забуду его... то в чём вообще был смысл его жизни? В чём смысл всего, что я совершила?»
Нет. Только не это. На это она ни за что не пойдёт.
Нет. Только не это. На это она ни за что не пойдёт.
Она могла стерпеть его исчезновение — ведь она знала, что перевернёт небеса и землю, но разыщет его. Она могла пережить утрату его вещей — по той же причине. Но память... Память была её последней нитью. Отдай она её — и нить оборвётся навсегда. Она больше никогда его не найдёт.
Она могла стерпеть его исчезновение — ведь она знала, что перевернёт небеса и землю, но разыщет его. Она могла пережить утрату его вещей — по той же причине. Но память... Память была её последней нитью. Отдай она её — и нить оборвётся навсегда. Она больше никогда его не найдёт.
— Прочь! Вон из моей головы! — кричала она в пустоту, срываясь на хриплый визг.
— Прочь! Вон из моей головы! — кричала она в пустоту, срываясь на хриплый визг.
Но как бы неистово она ни бесновалась, воспоминания, подобно сухому песку, неумолимо ускользали сквозь пальцы.
Но как бы неистово она ни бесновалась, воспоминания, подобно сухому песку, неумолимо ускользали сквозь пальцы.
Пруд Закалки Души
Пруд Закалки Души
— Младшая сестра, зачем ты портишь своё духовное оружие? — удивлённо спросила Му Сяобай. — Если учитель прознает, тебе опять несдобровать.
— Младшая сестра, зачем ты портишь своё духовное оружие? — удивлённо спросила Му Сяобай. — Если учитель прознает, тебе опять несдобровать.
Вэнь Шихань даже не взглянула на неё. Всё её внимание было поглощено делом: она с маниакальным упорством высекала символы на лезвии.
Вэнь Шихань даже не взглянула на неё. Всё её внимание было поглощено делом: она с маниакальным упорством высекала символы на лезвии.
«Брат — Ян Пиншэн»
«Брат — Ян Пиншэн»
Оружие бессмертных — сокровище, выплавленное из собственной души. Оно знаменует переход в царство земного небожителя и служит неопровержимым свидетельством силы мастера. Духовным оружием Вэнь Шихань был тяжёлый палаш с кольцевым навершием. И именно на его холодном стальном лезвии она выбивала эти имена. Её гордое упрямство не знало пощады: если память угасает в разуме, она высечет имя брата на самой своей душе.
Оружие бессмертных — сокровище, выплавленное из собственной души. Оно знаменует переход в царство земного небожителя и служит неопровержимым свидетельством силы мастера. Духовным оружием Вэнь Шихань был тяжёлый палаш с кольцевым навершием. И именно на его холодном стальном лезвии она выбивала эти имена. Её гордое упрямство не знало пощады: если память угасает в разуме, она высечет имя брата на самой своей душе.
Она истязала себя тренировками с удвоенным рвением, отчаянно пытаясь найти выход, пока тьма забвения не поглотила её разум окончательно.
Она истязала себя тренировками с удвоенным рвением, отчаянно пытаясь найти выход, пока тьма забвения не поглотила её разум окончательно.
Но судьба распорядилась иначе.
Но судьба распорядилась иначе.
Полгода спустя
Полгода спустя
«Кто ты?» — растерянно подумала она.
«Кто ты?» — растерянно подумала она.
Вэнь Шихань стояла посреди своей комнаты глубокой ночью. Вокруг висели сотни рисунков, белели груды записок, и все они взывали к одному и тому же человеку. Перед ней в воздухе медленно покачивался палаш, на котором чётко виднелись высеченные иероглифы. Но это имя казалось абсолютно чужим.
Вэнь Шихань стояла посреди своей комнаты глубокой ночью. Вокруг висели сотни рисунков, белели груды записок, и все они взывали к одному и тому же человеку. Перед ней в воздухе медленно покачивался палаш, на котором чётко виднелись высеченные иероглифы. Но это имя казалось абсолютно чужим.
— Брат... Ян... Пин... шэн... — медленно, по слогам прочитала она.
— Брат... Ян... Пин... шэн... — медленно, по слогам прочитала она.
Безумная одержимость, точно чёрное пламя, принялась пожирать её изнутри. Без сил рухнув на постель, она беззвучно разрыдалась. Словно под пыткой тысячей порезов, её разум разрывался от невыносимой, проникающей в самые глубины души боли.
Безумная одержимость, точно чёрное пламя, принялась пожирать её изнутри. Без сил рухнув на постель, она беззвучно разрыдалась. Словно под пыткой тысячей порезов, её разум разрывался от невыносимой, проникающей в самые глубины души боли.
«Нельзя забывать! Нельзя! Нельзя!»
«Нельзя забывать! Нельзя! Нельзя!»
Обхватив голову руками, она тщетно пыталась удержать разрозненные, ускользающие осколки некогда ясных воспоминаний, силой заталкивая их обратно в сознание.
Обхватив голову руками, она тщетно пыталась удержать разрозненные, ускользающие осколки некогда ясных воспоминаний, силой заталкивая их обратно в сознание.
Смотрящий на это Ян Пиншэн зажмурился. Он больше не мог выносить это зрелище.
Смотрящий на это Ян Пиншэн зажмурился. Он больше не мог выносить это зрелище.
Вэнь Шихань лишь хрипло, надрывно стонала.
Вэнь Шихань лишь хрипло, надрывно стонала.
В конце концов, последние крупицы памяти рассыпались в прах. Чёрный огонь одержимости утих, оставив после себя лишь одну-единственную, глубоко укоренившуюся мысль.
В конце концов, последние крупицы памяти рассыпались в прах. Чёрный огонь одержимости утих, оставив после себя лишь одну-единственную, глубоко укоренившуюся мысль.
— Не воровать, не грабить, не драться, не затевать ссор, — забормотала она с глуповатой, блаженной улыбкой на губах. — Говорить кротко, оберегать соучеников. Не притеснять слабых, не лукавить. Не убивать ради сокровищ, не мучить простых людей. Платить за еду, торговать честно. Одолжил вещь — верни, испортил — возмести. Быть вежливой, соблюдать чистоту... Быть примером для всех бессмертных.
— Не воровать, не грабить, не драться, не затевать ссор, — забормотала она с глуповатой, блаженной улыбкой на губах. — Говорить кротко, оберегать соучеников. Не притеснять слабых, не лукавить. Не убивать ради сокровищ, не мучить простых людей. Платить за еду, торговать честно. Одолжил вещь — верни, испортил — возмести. Быть вежливой, соблюдать чистоту... Быть примером для всех бессмертных.
Она тихонько, безумно рассмеялась:
Она тихонько, безумно рассмеялась:
— Хе-хе... Вот оно как. Вот как надо...
— Хе-хе... Вот оно как. Вот как надо...
Она прижала колени к груди, раскачиваясь из стороны в сторону:
Она прижала колени к груди, раскачиваясь из стороны в сторону:
— Я буду послушной. Я хорошая девочка. Хань'эр — хорошая девочка, Хань'эр не станет плохой...
— Я буду послушной. Я хорошая девочка. Хань'эр — хорошая девочка, Хань'эр не станет плохой...
— Пожалуйста, не уходи...
— Пожалуйста, не уходи...
— Не уходи...
— Не уходи...
— Хань'эр виновата, Хань'эр всё исправит...
— Хань'эр виновата, Хань'эр всё исправит...
— Хань'эр... хорошая...
— Хань'эр... хорошая...
Наконец настал день, которого так долго ждала Система. Вэнь Шихань изменилась — теперь уже окончательно и бесповоротно.
Наконец настал день, которого так долго ждала Система. Вэнь Шихань изменилась — теперь уже окончательно и бесповоротно.
Она превратилась в образец добродетели: безропотно почитала наставников, заботилась о собратьях по ордену, а с её лица никогда не сходила кроткая, мягкая улыбка. Она больше не притесняла смертных и ревностно защищала справедливость.
Она превратилась в образец добродетели: безропотно почитала наставников, заботилась о собратьях по ордену, а с её лица никогда не сходила кроткая, мягкая улыбка. Она больше не притесняла смертных и ревностно защищала справедливость.
Му Сяобай диву давалась, как человек может настолько преобразиться всего за год. В Секте Нефритового Треножника никто из старейшин не мог упрекнуть Вэнь Шихань ни в едином проступке. Даже её наставник, Даожань-цзы, испытывал к ней крайне противоречивые чувства. С одной стороны, он гордился её безупречной репутацией, ведь слава ученицы возвеличивала и его имя. С другой — ненавидел её упрямство. Она наотрез отказалась выполнять его тайные, грязные поручения, упрямо следуя лишь тому странному своду правил, который без конца бубнила под нос.
Му Сяобай диву давалась, как человек может настолько преобразиться всего за год. В Секте Нефритового Треножника никто из старейшин не мог упрекнуть Вэнь Шихань ни в едином проступке. Даже её наставник, Даожань-цзы, испытывал к ней крайне противоречивые чувства. С одной стороны, он гордился её безупречной репутацией, ведь слава ученицы возвеличивала и его имя. С другой — ненавидел её упрямство. Она наотрез отказалась выполнять его тайные, грязные поручения, упрямо следуя лишь тому странному своду правил, который без конца бубнила под нос.
Опираясь на свою грозную силу, она беспощадно карала зло, но никогда не кичилась превосходством. Даже самые простые смертные удостаивались её уважения. Её благородный нрав и выдающийся уровень совершенствования сделали её кумиром для всего молодого поколения практиков. Сам глава Секты Нефритового Треножника не уставал расточать ей похвалы.
Опираясь на свою грозную силу, она беспощадно карала зло, но никогда не кичилась превосходством. Даже самые простые смертные удостаивались её уважения. Её благородный нрав и выдающийся уровень совершенствования сделали её кумиром для всего молодого поколения практиков. Сам глава Секты Нефритового Треножника не уставал расточать ей похвалы.
Но никто из них не знал, что глухими ночами Вэнь Шихань безутешно плакала, свернувшись калачиком, словно брошенный ребёнок. Она и сама не понимала причин своих слёз, но рыдания душили её, не давая вздохнуть.
Но никто из них не знал, что глухими ночами Вэнь Шихань безутешно плакала, свернувшись калачиком, словно брошенный ребёнок. Она и сама не понимала причин своих слёз, но рыдания душили её, не давая вздохнуть.
— Хань'эр — хорошая девочка... Хань'эр послушная... — шептала она, повторяя эти слова как заклинание до самого рассвета.
— Хань'эр — хорошая девочка... Хань'эр послушная... — шептала она, повторяя эти слова как заклинание до самого рассвета.
— Этого ты хотела? — глухо спросил Ян Пиншэн, оборачиваясь к Системе. — Превратить её в послушную марионетку, лишив всякого подобия души?
— Этого ты хотела? — глухо спросил Ян Пиншэн, оборачиваясь к Системе. — Превратить её в послушную марионетку, лишив всякого подобия души?
— Это куда лучше, чем потакать её эгоизму! Она несла миру лишь хаос и шла наперекор воле Небесного Дао! — резко возразила Система. — Ты видишь лишь её страдания, Ян Пиншэн. Но задумывался ли ты когда-нибудь о муках тех несчастных, что гибли от её рук, когда она была злодейкой?!
— Это куда лучше, чем потакать её эгоизму! Она несла миру лишь хаос и шла наперекор воле Небесного Дао! — резко возразила Система. — Ты видишь лишь её страдания, Ян Пиншэн. Но задумывался ли ты когда-нибудь о муках тех несчастных, что гибли от её рук, когда она была злодейкой?!
Ян Пиншэн промолчал. Ему нечего было ответить.
Ян Пиншэн промолчал. Ему нечего было ответить.
В свою последнюю ночь в этом мире он протянул призрачную, почти неосязаемую руку и ласково коснулся её головы — точно так же, как делал когда-то наяву.
В свою последнюю ночь в этом мире он протянул призрачную, почти неосязаемую руку и ласково коснулся её головы — точно так же, как делал когда-то наяву.
Прощай, Хань'эр. Теперь это действительно конец.
Прощай, Хань'эр. Теперь это действительно конец.
— Нам пора, — сухо бросила Система. — Мы и так слишком здесь задержались.
— Нам пора, — сухо бросила Система. — Мы и так слишком здесь задержались.
Призрачное тело Ян Пиншэна начало медленно таять, распадаясь мириадами тусклых искр. Вэнь Шихань осталась в пустой комнате одна — покинутая всеми сирота. Она лежала на кровати, сжавшись в комок, а по её щекам всё ещё катились горькие слёзы.
Призрачное тело Ян Пиншэна начало медленно таять, распадаясь мириадами тусклых искр. Вэнь Шихань осталась в пустой комнате одна — покинутая всеми сирота. Она лежала на кровати, сжавшись в комок, а по её щекам всё ещё катились горькие слёзы.
***
***
Шли годы. Вэнь Шихань из Секты Нефритового Треножника прославилась как великий воин и непоколебимый столп добродетели. Постепенно вокруг неё начали собираться единомышленники, привлечённые её праведным светом и благородством.
Шли годы. Вэнь Шихань из Секты Нефритового Треножника прославилась как великий воин и непоколебимый столп добродетели. Постепенно вокруг неё начали собираться единомышленники, привлечённые её праведным светом и благородством.
Среди её последователей оказалась гостья из другого великого ордена — одарённая и сильная заклинательница. Руководство Секты Нефритового Треножника, желая укрепить союз между школами, устроило для них встречу под предлогом обмена опытом.
Среди её последователей оказалась гостья из другого великого ордена — одарённая и сильная заклинательница. Руководство Секты Нефритового Треножника, желая укрепить союз между школами, устроило для них встречу под предлогом обмена опытом.
Однако, едва увидев Вэнь Шихань, гостья оцепенела.
Однако, едва увидев Вэнь Шихань, гостья оцепенела.
Настоящая Вэнь Шихань разительно отличалась от той безупречной праведницы, о которой слагали легенды. Она была молода и ослепительно красива, но от каждого её движения веяло могильным холодом. За маской безупречного хладнокровия и рассудительности угадывалось затаённое безумие, а кроткая улыбка на губах пробирала до самых костей.
Настоящая Вэнь Шихань разительно отличалась от той безупречной праведницы, о которой слагали легенды. Она была молода и ослепительно красива, но от каждого её движения веяло могильным холодом. За маской безупречного хладнокровия и рассудительности угадывалось затаённое безумие, а кроткая улыбка на губах пробирала до самых костей.
Какая к чёрту праведница? Перед ней стояло чудовище, сдерживающее себя из последних сил.
Какая к чёрту праведница? Перед ней стояло чудовище, сдерживающее себя из последних сил.
Во время беседы, когда пришло время продемонстрировать духовное оружие, гостья заметила высеченные на лезвии палаша иероглифы — «Пиншэн». Набравшись смелости, она спросила, что означает это имя.
Во время беседы, когда пришло время продемонстрировать духовное оружие, гостья заметила высеченные на лезвии палаша иероглифы — «Пиншэн». Набравшись смелости, она спросила, что означает это имя.
Вэнь Шихань мягко улыбнулась, но взгляд её тёмных глаз остался леденящим.
Вэнь Шихань мягко улыбнулась, но взгляд её тёмных глаз остался леденящим.
— Ничего особенного, — тихо ответила она. — Лишь скромная дань памяти.
— Ничего особенного, — тихо ответила она. — Лишь скромная дань памяти.
Она нежно провела кончиками пальцев по выгравированным знакам, словно ласкала лицо возлюбленного.
Она нежно провела кончиками пальцев по выгравированным знакам, словно ласкала лицо возлюбленного.
— Это Пиншэн... Тот, кого я любила больше всего в жизни.
— Это Пиншэн... Тот, кого я любила больше всего в жизни.
«И тот, кого я ненавижу сильнее всего на свете».
«И тот, кого я ненавижу сильнее всего на свете».
«Олицетворение моей вечной одержимости».
«Олицетворение моей вечной одержимости».
«И финал моей судьбы, обречённый остаться несбыточной мечтой».
«И финал моей судьбы, обречённый остаться несбыточной мечтой».

Комментарии

Загрузка...