]Она ведь своими глазами видела, как этот папаша-подонок обнимал сразу двух красавиц!
]
Она ведь своими глазами видела, как этот папаша-подонок обнимал сразу двух красавиц — именно так.
Хм, а он умеет устраиваться с комфортом...
Хм, а он умеет устраиваться с комфортом...
Ли Сянь внезапно почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Язык у него словно узлом завязался, и он, запинаясь, попытался оправдаться:
Ли Сянь внезапно почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Язык у него словно узлом завязался, и он, запинаясь, попытался оправдаться:
— Да где... — он запнулся. — ...где это видано?
— Да где... — он запнулся. — ...где это видано?
— Видишь клюшку у меня в руках? — Жун Чжаонин покачала поблескивающей в полумраке клюшкой для гольфа.
— Видишь клюшку у меня в руках? — Жун Чжаонин покачала поблескивающей в полумраке клюшкой для гольфа.
Кадык Ли Сяня судорожно дернулся.
Кадык Ли Сяня судорожно дернулся.
— Ви... вижу! — выдавил он.
— Ви... вижу! — выдавил он.
— Если еще хоть раз вернешься домой позже десяти вечера, она опустится прямо на твой череп. Все ясно? — Леденящим тоном пригрозила она.
— Если еще хоть раз вернешься домой позже десяти вечера, она опустится прямо на твой череп. Все ясно? — Леденящим тоном пригрозила она.
Ли Сянь отчаянно закивал.
Ли Сянь отчаянно закивал.
— Все ясно, все предельно ясно! — Запричитал он.
— Все ясно, все предельно ясно! — Запричитал он.
О небо... найдется ли хоть кто-нибудь, кто утихомирит эту непокорную дочь?
О небо... найдется ли хоть кто-нибудь, кто утихомирит эту непокорную дочь?
В этот момент Жун Чжаонин вновь резко потянула его за ухо:
В этот момент Жун Чжаонин вновь резко потянула его за ухо:
— А теперь живо домой!
— А теперь живо домой!
— А-а-ай! Больно, больно! Полегче! — Взвыл Ли Сянь.
— А-а-ай! Больно, больно! Полегче! — Взвыл Ли Сянь.
Держа его за ухо, Жун Чжаонин выволокла отца прямо из VIP-ложи.
Держа его за ухо, Жун Чжаонин выволокла отца прямо из VIP-ложи.
Как только отец с дочерью скрылись за дверью, оставшиеся в ложе мужчины дружно выдохнули.
Как только отец с дочерью скрылись за дверью, оставшиеся в ложе мужчины дружно выдохнули.
Непонятно почему, но стоило Жун Чжаонин окинуть их взглядом, как каждый почувствовал, словно ему в спину вонзились десятки острых игл.
Непонятно почему, но стоило Жун Чжаонин окинуть их взглядом, как каждый почувствовал, словно ему в спину вонзились десятки острых игл.
— Ну надо же! — Подал голос один из них. — ...А брат Ли, оказывается, тот еще раб своей дочурки.
— Ну надо же! — Подал голос один из них. — ...А брат Ли, оказывается, тот еще раб своей дочурки.
— Видал я подкаблучников, но чтобы быть дочкиным подкаблучником... Кто бы мог подумать, что брат Ли так боится собственную дочь... — покачал головой другой.
— Видал я подкаблучников, но чтобы быть дочкиным подкаблучником... Кто бы мог подумать, что брат Ли так боится собственную дочь... — покачал головой другой.
— Да уж, девка лютая, — согласился третий. — В какой-то момент мне показалось, что эта ее клюшка проломит мне череп.
— Да уж, девка лютая, — согласился третий. — В какой-то момент мне показалось, что эта ее клюшка проломит мне череп.
Взгляды присутствующих упали на разбитый вдребезги мраморный столик, и они снова шумно втянули воздух сквозь зубы.
Взгляды присутствующих упали на разбитый вдребезги мраморный столик, и они снова шумно втянули воздух сквозь зубы.
— Ох... с ней лучше не связываться, целее будем...
— Ох... с ней лучше не связываться, целее будем...
...
...
Ли Сянь, прикрывая лицо руками, безропотно плелся за Жун Чжаонин, которая упрямо тащила его к выходу из клуба.
Ли Сянь, прикрывая лицо руками, безропотно плелся за Жун Чжаонин, которая упрямо тащила его к выходу из клуба.
Главное – не показывать лица, тогда никто не догадается, кто он такой...
Главное – не показывать лица, тогда никто не догадается, кто он такой...
Иначе позора не обобраться!
Иначе позора не обобраться!
У самых дверей клуба они неожиданно натолкнулись на Ли Фана, которого не на шутку сдерживали охранники.
У самых дверей клуба они неожиданно натолкнулись на Ли Фана, которого не на шутку сдерживали охранники.
— Разуйте свои собачьи глаза и посмотрите хорошенько, кто перед вами! — Надрывался парень. — ...Как вы смеете меня не пускать?
— Разуйте свои собачьи глаза и посмотрите хорошенько, кто перед вами! — Надрывался парень. — ...Как вы смеете меня не пускать?
Один из телохранителей безучастно повторил заученную фразу:
Один из телохранителей безучастно повторил заученную фразу:
— Приносим извинения. По правилам клуба несовершеннолетние допускаются только в сопровождении родителей. В противном случае вход воспрещен.
— Приносим извинения. По правилам клуба несовершеннолетние допускаются только в сопровождении родителей. В противном случае вход воспрещен.
— Твою мать... — Ли Фан окончательно вышел из себя. — ...Да я ваше заведение по кирпичику разнесу, верите?
— Твою мать... — Ли Фан окончательно вышел из себя. — ...Да я ваше заведение по кирпичику разнесу, верите?
В этот момент со стороны входа донесся строгий окрик:
В этот момент со стороны входа донесся строгий окрик:
— Паршивец, ты-то здесь что забыл?
— Паршивец, ты-то здесь что забыл?
Ли Фан резко обернулся и обомлел: перед ним стояла Жун Чжаонин, а рядом с ней – их папаша-подонок, которого она крепко держала за ухо.
Ли Фан резко обернулся и обомлел: перед ним стояла Жун Чжаонин, а рядом с ней – их папаша-подонок, которого она крепко держала за ухо.
При виде этой картины глаза Ли Фана мгновенно загорелись:
При виде этой картины глаза Ли Фана мгновенно загорелись:
— Да я вас ищу, кого же еще!
— Да я вас ищу, кого же еще!
Однако, разглядев изрядно помятое лицо отца с заплывшим глазом, он разочарованно вздохнул.
Однако, разглядев изрядно помятое лицо отца с заплывшим глазом, он разочарованно вздохнул.
Эх! Он так спешил, так гнал, но все равно опоздал.
Эх! Он так спешил, так гнал, но все равно опоздал.
Сестрица уже закончила его колошматить...
Сестрица уже закончила его колошматить...
И всё из-за этих двоих охранников, которые преградили ему путь, – лишили его такого зрелища!
И всё из-за этих двоих охранников, которые преградили ему путь, – лишили его такого зрелища!
Только под ногами путаются!
Только под ногами путаются!
Заметив, что заплывшее синяками веко отца мелко подергивается, Ли Фан с самым невинным видом спросил:
Заметив, что заплывшее синяками веко отца мелко подергивается, Ли Фан с самым невинным видом спросил:
— Пап, а с глазом-то что? Неужто выбили?
— Пап, а с глазом-то что? Неужто выбили?
Ли Сянь лишился дара речи.
Ли Сянь лишился дара речи.
Этот тупица что, не видит, что он ему знаки подает, о помощи умоляет?
Этот тупица что, не видит, что он ему знаки подает, о помощи умоляет?
Да что у него вообще в башке творится?!
Да что у него вообще в башке творится?!
Как же он его бесил!
Как же он его бесил!
— Да, прямо по сонной артерии попали! — Ли Сянь едва не захлебнулся собственной слюной от злости. — И что за чучело я вырастил?
— Да, прямо по сонной артерии попали! — Ли Сянь едва не захлебнулся собственной слюной от злости. — И что за чучело я вырастил?
Ли Фан промолчал.
Ли Фан промолчал.
Жун Чжаонин лишь закатила глаза:
Жун Чжаонин лишь закатила глаза:
— Заткнитесь оба и живо — в машину!
— Заткнитесь оба и живо — в машину!
Подойдя к красному спорткару, Жун Чжаонин наконец отпустила его ухо и напоследок отвесила отцу пинка под зад.
Подойдя к красному спорткару, Жун Чжаонин наконец отпустила его ухо и напоследок отвесила отцу пинка под зад.
У Ли Сяня судорожно задергалось веко.
У Ли Сяня судорожно задергалось веко.
Эта неблагодарная дочь...
Эта неблагодарная дочь...
Мысленно изрыгая проклятия, он послушно уселся на пассажирское сиденье.
Мысленно изрыгая проклятия, он послушно уселся на пассажирское сиденье.
Ли Фан тоже приехал на своей машине, так что оба автомобиля один за другим влились в оживленный дорожный поток.
Ли Фан тоже приехал на своей машине, так что оба автомобиля один за другим влились в оживленный дорожный поток.
Тем временем дома обстановка снова накалилась до предела.
Тем временем дома обстановка снова накалилась до предела.
Дворецкий Ван и все слуги стояли по стойке смирно, боясь даже вздохнуть лишний раз.
Дворецкий Ван и все слуги стояли по стойке смирно, боясь даже вздохнуть лишний раз.
А началось все с того, что вернувшийся с работы Ли Фэнье обнаружил, что его любимой «второй женушки» нет в гараже, и тут же устроил допрос дворецкому Ваню.
А началось все с того, что вернувшийся с работы Ли Фэнье обнаружил, что его любимой «второй женушки» нет в гараже, и тут же устроил допрос дворецкому Ваню.
Узнав, что на его драгоценной ласточке уехала Жун Чжаонин, Ли Фэнье мгновенно помрачнел.
Узнав, что на его драгоценной ласточке уехала Жун Чжаонин, Ли Фэнье мгновенно помрачнел.
Сейчас он сидел в гостиной, держа в левой руке яблоко, а в правой – нож, и то и дело зловеще поигрывал лезвием...
Сейчас он сидел в гостиной, держа в левой руке яблоко, а в правой – нож, и то и дело зловеще поигрывал лезвием...
Казалось, фрукт в его ладони – это сама Жун Чжаонин, ждущая своей участи.
Казалось, фрукт в его ладони – это сама Жун Чжаонин, ждущая своей участи.
Ли Фэнье в деталях распланировал даже то, где именно закопает ее хладный труп.
Ли Фэнье в деталях распланировал даже то, где именно закопает ее хладный труп.
Прислуга не шевелилась уже без малого полчаса, у всех давно затекли ноги.
Прислуга не шевелилась уже без малого полчаса, у всех давно затекли ноги.
Но вот во дворе наконец раздался приглушенный рокот мощного двигателя.
Но вот во дворе наконец раздался приглушенный рокот мощного двигателя.
— Должно быть, старшая барышня вернулась! — Дворецкий Ван с облегчением перевел дух, воспользовавшись моментом.
— Должно быть, старшая барышня вернулась! — Дворецкий Ван с облегчением перевел дух, воспользовавшись моментом.
Спустя минуту в дверях появилась Жун Чжаонин, вновь волочащая Ли Сяня за ухо.
Спустя минуту в дверях появилась Жун Чжаонин, вновь волочащая Ли Сяня за ухо.
— Да пощади ты меня, егоза, полегче! — Взмолился Ли Сянь.
— Да пощади ты меня, егоза, полегче! — Взмолился Ли Сянь.
Он чувствовал, что сегодня его репутация окончательно и бесповоротно рухнула.
Он чувствовал, что сегодня его репутация окончательно и бесповоротно рухнула.
За ними по пятам следовал Ли Фан – преданный маленький хвостик.
За ними по пятам следовал Ли Фан – преданный маленький хвостик.
Услышав шум, Ли Фэнье не спеша поднял глаза на вошедшую троицу.
Услышав шум, Ли Фэнье не спеша поднял глаза на вошедшую троицу.
Увидев, что на лице папаша-подонка красуются новые свежие ссадины, он невольно опешил.
Увидев, что на лице папаша-подонка красуются новые свежие ссадины, он невольно опешил.
Это что... его опять разукрасили?
Это что... его опять разукрасили?
— Сегодня же ночью марш на колени перед портретом бабушки, будешь искупать грехи! — скомандовала Жун Чжаонин.
— Сегодня же ночью марш на колени перед портретом бабушки, будешь искупать грехи! — скомандовала Жун Чжаонин.
Для Ли Сяня мир словно перевернулся.
Для Ли Сяня мир словно перевернулся.
— Погоди... — взвыл он. — ...Ты меня уже и отходила, и обругала, за что еще на колени-то?!
— Погоди... — взвыл он. — ...Ты меня уже и отходила, и обругала, за что еще на колени-то?!
— Не хочешь на колени? Тогда могу добавить еще разок, чтобы сразу в больницу уехал, идет? — С этими словами Жун Чжаонин демонстративно покрутила запястьями, разминая суставы.
— Не хочешь на колени? Тогда могу добавить еще разок, чтобы сразу в больницу уехал, идет? — С этими словами Жун Чжаонин демонстративно покрутила запястьями, разминая суставы.
Ли Сянь, завидев ее жест, перепугался не на шутку и тут же пошел на попятную:
Ли Сянь, завидев ее жест, перепугался не на шутку и тут же пошел на попятную:
— На колени! Становлюсь я, становлюсь!
— На колени! Становлюсь я, становлюсь!
И он припустил прочь со всех ног, боясь опоздать хоть на секунду и снова огрести по шее.
И он припустил прочь со всех ног, боясь опоздать хоть на секунду и снова огрести по шее.
— И стой ровно! Попробуешь схалтурить – пеняй на себя! — Крикнула ему вслед Жун Чжаонин.
— И стой ровно! Попробуешь схалтурить – пеняй на себя! — Крикнула ему вслед Жун Чжаонин.
«Дьяволица! Настоящая дьяволица!» – в ужасе думал Ли Сянь.
«Дьяволица! Настоящая дьяволица!» – в ужасе думал Ли Сянь.
О господи... как ему теперь выживать под одной крышей с этим монстром?
О господи... как ему теперь выживать под одной крышей с этим монстром?
— Ты ведь сейчас взяла мою машину? — Подал голос Ли Фэнье, и от его ледяного тона по комнате повеяло могильным холодом.
— Ты ведь сейчас взяла мою машину? — Подал голос Ли Фэнье, и от его ледяного тона по комнате повеяло могильным холодом.
У Ли Фана внутри все оборвалось.
У Ли Фана внутри все оборвалось.
Пиши пропало. Второй брат собрался сводить счеты!
Пиши пропало. Второй брат собрался сводить счеты!
Сестрице несдобровать!!
Сестрице несдобровать!!
— Брат, да она просто не знала, что это твоя ласточка, может, на этот раз просто... — Ли Фан попытался заступиться, но Ли Фэнье метнул в него такой уничтожающий взгляд, что парень осекся на полуслове. — Ты с ней что, спелся?
— Брат, да она просто не знала, что это твоя ласточка, может, на этот раз просто... — Ли Фан попытался заступиться, но Ли Фэнье метнул в него такой уничтожающий взгляд, что парень осекся на полуслове. — Ты с ней что, спелся?
Не прошло и дня, а этот семейный смутьян уже переметнулся на сторону девчонки?
Не прошло и дня, а этот семейный смутьян уже переметнулся на сторону девчонки?
Ли Фан поперхнулся и выдавил:
Ли Фан поперхнулся и выдавил:
— Н-нет... мы не близки!
— Н-нет... мы не близки!
— Раз так, брысь в угол и не отсвечивай. Тебя никто не спрашивал.
— Раз так, брысь в угол и не отсвечивай. Тебя никто не спрашивал.
Ли Фан бросил на Жун Чжаонин сочувственный взгляд, всем своим видом говоря: «Спасайся сама», после чего послушно затих.
Ли Фан бросил на Жун Чжаонин сочувственный взгляд, всем своим видом говоря: «Спасайся сама», после чего послушно затих.
Жун Чжаонин скрестила руки на груди:
Жун Чжаонин скрестила руки на груди:
— Если ты про тот красный спорткар, то да. На нем ездила я.
— Если ты про тот красный спорткар, то да. На нем ездила я.
— В первый же твой день здесь я ясно дал понять: к моим вещам не прикасаться. Было такое? — Вкрадчиво, но с угрозой спросил Ли Фэнье.
— В первый же твой день здесь я ясно дал понять: к моим вещам не прикасаться. Было такое? — Вкрадчиво, но с угрозой спросил Ли Фэнье.
Больше всего на свете он терпеть не мог, когда кто-то без спроса лапал его собственность.
Больше всего на свете он терпеть не мог, когда кто-то без спроса лапал его собственность.
— Подумаешь, корыто ржавое. Взяла да поехала, не пылиться же ему вечно в гараже, — Жун Чжаонин перед уходом просто схватила первые попавшиеся под руку ключи. Она и понятия не имела, что машина принадлежит Ли Фэнье.
— Подумаешь, корыто ржавое. Взяла да поехала, не пылиться же ему вечно в гараже, — Жун Чжаонин перед уходом просто схватила первые попавшиеся под руку ключи. Она и понятия не имела, что машина принадлежит Ли Фэнье.
— Корыто?! — Ли Фэнье злорадно рассмеялся, хотя в его голосе явно проскользнули нотки подступающей истерики. — ...Ты хоть знаешь, сколько миллионов я за нее выложил? И ты смеешь называть ее корытом?!
— Корыто?! — Ли Фэнье злорадно рассмеялся, хотя в его голосе явно проскользнули нотки подступающей истерики. — ...Ты хоть знаешь, сколько миллионов я за нее выложил? И ты смеешь называть ее корытом?!
Жун Чжаонин лишь приподняла бровь:
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...