Дворец Цзинжэнь.
Цзянь Цю по приказанию вернулась с подношением от Ань Линжун и явилась с докладом.
— Вернулась? — государыня императрица писала у окна.
Рядом уже возвышалась толстая стопка исписанной бумаги.
Будучи императрицей, она должна была служить образцом добродетели для всего поднебесного мира и не могла заниматься неподобающими делами вроде пения и танцев, поэтому больше всего на свете она любила в часы досуга упражняться в каллиграфии, и Император не раз хвалил ее почерк.
Разумеется, она не испытывала недостатка в лучших письменных принадлежностях — все это были отборные сокровища, преподнесенные из разных уголков страны, ничуть не уступавшие вещам из личной сокровищницы Императора.
— Да. Вообще-то я должна была вернуться гораздо раньше, но так вышло, что столкнулась с Чжоу Нинхаем из дворца благородной супруги Хуа, который носил вещи чанцзай Жун, вот и застряла на немного, — с намеком произнесла Цзянь Цю.
Императрица остановила кисть:
— О? Благородная супруга Хуа тоже послала чанцзай Жун награду?
— Да, и какую щедрую! Чанцзай Жун в один миг вознеслась в ранг новой любимицы Императора, и удивительно, что благородная супруга Хуа вовсе не ревнует, да еще и приказала передать подарок.
В словах Цзянь Цю сквозило сплошное презрение, не было ни капли уважения к госпоже, носящей титул наложницы высотного ранга.
Императрица холодно хмыкнула:
— А она, оказывается, поумнела.
Цзянь Цю не поняла:
— Что имеют в виду ваши слова, матушка?
Императрица отложила кисть и направилась в Западный теплый павильон:
— Происхождение чанцзай Жун у всех на виду, сколько бы милости она ни снискала, ей все равно не перепрыгнуть через голову.
Наложницу из незнатной семьи куда проще держать в узде, чем ту, что происходит из благородного рода.
К тому же, раз Император сейчас на гребне волны, разве гоже портить ему настроение?
— Но вдруг чанцзай Жун переметнется к благородной супруге Хуа...
Цзянь Цю немного тревожилась: чанцзай Жун казалась ей девушкой непростой, и прежде такое непостижимое чувство она испытывала только по отношению к своей госпоже — императрице.
Прослужив при императрице долгие годы, она теперь умела угадывать ее мысли на семь-восемь частей из десяти, но в отношении чанцзай Жун у нее не было ни малейшей догадки.
Императрица закрыла глаза и погрузилась в раздумья. На отборе невест чанцзай Жун столкнулась с придирками со стороны младшей госпожи Ся, а младшая госпожа Гуань (Вань) и благородная госпожа Хуэй протянули ей руку помощи. Учитывая это благодеяние, по идее, после вступления во дворец эти трое должны были сблизиться и поддерживать друг друга.
Благородная госпожа Хуэй и младшая госпожа Гуань (Вань) после поступления во дворец так и поступили, было заметно, что они стремятся сблизиться с чанцзай Жун.
Но сама чанцзай Жун, та самая, что прежде приняла помощь, напротив, словно бы желала отгородиться от них, держалась с обоими прохладно и особенно холодно — по отношению к захворавшей младшей госпоже Гуань (Вань): не считая редких передачек, она почти никогда не наведывалась в Беседку Расколотого Нефрита.
Это совершенно не сходилось с ее первоначальными расчетами.
Неужели чанцзай Жун, увидев, что младшая госпожа Гуань (Вань) слегла, решила, что та больше ни на что не годна, и поспешила оборвать все связи?
Если дело обстоит так, то кругозору чанцзай Жун суждено быть ограниченным, и далеко она не уйдет.
Однако благородная супруга Хуа...
Императрица открыла глаза:
— Как идут дела с расследованием происшествия с Фуцзы?
*
В Зале Радостного Пути царило оживление: там на все лады подсчитывали дары.
По случаю повышения в ранге, помимо стандартного жалованья, полагались награды.
Император, императрица, благородная супруга Хуа, наложница Ци... Пожалуй, поздравления прислали из каждого дворца.
И это счастье, что Ань Линжун пока носила лишь скромный титул чанцзай, иначе те, чей ранг ниже ее собственного, были бы обязаны лично приходить с поздравлениями, и тогда суеты стало бы еще больше.
Глядя на все эти дворцовые дары, Ань Линжун не могла выдавить из себя и улыбки, лишь опасаясь, как бы Император ненароком не вздумал снова призвать ее к себе на ложе.
Она вовсе не желала становиться мишенью для всеобщей ненависти.
И ей совсем не улыбалось ежедневно лицезреть это противное лицо — пес Байфу и то был куда милее.
— Цин Лань, составь мне компанию, пройдемся немного, прихвати с собой Байфу, — Ань Линжун поднялась с кушетки.
И наказала Цин Хэ с Сяо Гуйцзы:
— Оставляю все на ваше попечение.
Проходя мимо главного зала, она на мгновение задержала взгляд на алой накидке из ворсистого шелка цвета лунного сияния с вышитыми красными хризантемами. Сяо Гуйцзы поспешно пояснил:
— Это Внутреннее ведомство преподнесло в знак уважения вашей светлости, говорят, холодает, и матушке пригодится во время прогулок с Байфу.
Ань Линжун кивнула:
— Этот цвет как раз для благородной госпожи Хуэй, отправьте во Дворец Сохранения Счастья.
— Слушаюсь, — отдал приказ Сяо Гуйцзы.
*
Зал Воспитания Сердца.
Настало время Императору выбирать таблички.
Сюй Цзиньлян во главе слуг приблизился к императорскому престолу, держа в руках поднос, и опустился на колени:
— Просим Императора выбрать табличку.
Взгляд Иньчжэня привычно скользнул к тому месту, где обычно лежала табличка Ань Линжун, но не обнаружив ее, он только тогда вспомнил, что повысил ее в ранге и теперь она — его чанцзай Жун.
Стоило ей получить в подарок набор прекрасной туши и кистей, как она пришла в такой восторг и целый день рисовала картины, чтобы выразить благодарность.
Теперь же, когда он возвысил ее звание, как она отблагодарит его?
Иньчжэнь перевел взгляд на ряд табличек с именами чанцзай, дважды окинул их взглядом, но таблички чанцзай Жун так и не нашлось.
— Где табличка чанцзай Жун? — в его голосе прозвучало недовольство.
Лоб Сюй Цзиньляна покрылся испариной:
— Докладываю Императору: сегодня из Императорской академии медицины передали, что чанцзай Жун подвернула ногу и ей требуется постельный режим на несколько дней...
— Подвернула ногу? С чего бы ей вдруг подвернуть ногу на ровном месте?
— Осмелюсь доложить, Император, сегодня чанцзай Жун отправилась выгуливать Байфу, и когда она проходила мимо Дворца Чусю, то наступила на булыжник... — доложил Су Пэйшэн.
Дело это могло оказаться и серьезным, и пустяковым. Если бы чанцзай Жун послала кого-нибудь из своих людей доложить о случившемся, он, разумеется, подыскал бы момент доложить Императору, но она никого не отправила, а Император был постоянно занят, так что Су Пэйшэн предпочел промолчать.
— Ладно, раз уж нога повреждена, пусть как следует отлежится.
С этими словами он перевернул табличку благородной супруги Хуа:
— Навещу-ка благородную супругу Хуа.
И отдал распоряжение Су Пэйшэну:
— Ступай во Дворец Яньси, отнеси чанцзай Жун то исцеляющее средство, что давали благородной госпоже Фуча в прошлый раз, и накажи ей беречь ногу.
— Слушаюсь.
*
Узнав, что Император направился во дворец Икунь, Ань Линжун облегченно выдохнула.
Она велела Цин Хэ позвать Сяо Гуйцзы, дала ему несколько указаний, а затем со спокойной душой легла спать и занялась лечением.
*
Снова выдался погожий солнечный день.
Позднеосеннее солнце не слепило глаза, как летнее, и разливало по телу мягкое тепло.
— Редко выдается такой чудесный день, давай тоже прогуляемся по Императорскому саду, — обратилась Шансянь Син к своей верной служанке Пинъэр, и голос ее звучал легко и звонко.
Вчера, когда чанцзай Жун упала на дорожке возле Дворца Чусю, она поначалу испугалась, опасаясь, как бы та не вздумала переложить вину на нее.
Хотя ей очень хотелось, чтобы чанцзай Жун споткнулась, на сей раз она была ни при чем.
Однако происшествие случилось прямо у стен Дворца Чусю, и если бы чанцзай Жун всерьез вздумала жаловаться Императору, да еще приплела бы их прежние размолвки...
Чанцзай Жун только что возвысилась на волне новой милости, и нет гарантии, что Император не проявит предвзятость и не накажет ее.
Кто бы мог подумать, что чанцзай Жун предпочтет замять дело и в одиночку, с позором уберется во дворец залечивать раны.
Вечером того же дня Император отправился во дворец Икунь, да и сегодня императрица даже не заикалась об этом — сразу видно, что чанцзай Жун из себя ничего особенного не представляет.
Просто случайно попалась на глаза Императору, только и всего; подумаешь, нашлась та, что купалась в лучах славы и почета.
Теперь Шансянь Син смотрела на цветы в Императорском саду, и даже пожелтелые листья казались ей удивительно милыми; осенний ветерок приятно освежал, наполняя тело и душу легкостью.
Только вот в воздухе доносился шепоток евнухов и служанок — немного раздражающий; подобных разговоров во дворецких покоях всегда велось немало, и все они сводились к обсуждению вчерашнего падения чанцзай Жун.
У этих низкоранговых слуг и евнухов темы вечно были свежими.
— Эй, слыхала? Вчера чанцзай Жун шлепнулась ох как крепко, говорят, щиколотка так и раздулась, теперь ей какое-то время точно не бывать на ложе Императора, а пройдет время — глядишь, и вовсе забудет Император про такую.
Шансянь Син презрительно усмехнулась: ишь ты, про щиколотку заговорили, будто сами своими глазами видели.
— И правда тяжело, еще счастье, что чанцзай Жун лишь пару дней как сподобилась императорской милости и во чреве нет драгоценного зародыша, а носила бы наложница дитя — при таком падении глядишь, и ребенок бы не удержался.
Улыбка мгновенно сошла с лица Шансянь Син — чуть больше трех месяцев назад она потеряла ребенка именно из-за неудачного падения.
— То-то и оно, только вот знать бы, не закрадутся ли у чанцзай Жун сомнения? Дорожка-то идеальная, ее на дню раз по восемь выметают, откуда там взяться булыжнику?
— Ну закрадутся подозрения, и что с того? Злоумышленника не сыскать, так ведь все спустят на тормозах, а даже если и найдут — подумаешь, какая-то чанцзай, чего она добьется?
— Эй, а как по-творому, чьих это рук дело?
— Да откуда мне знать? Смотри, кто больше всех ненавидит чанцзай Жун...
— Тоже верно, да только в наших краях сказывают: собака, которая кусает, лаем не выдает...

Комментарии

Загрузка...