Та маленькая аккуратная сливовая пастила тихо лежала на дне пиалы с супом из семян лотоса, словно невысказанный секрет. Рука Бай Мо, державшая фарфоровую ложку, замерла в воздухе и долго не опускалась. Вчера утром он написал на бумаге: «На столе сливовая пастила, сладкая и приторная, не тронута». Она знала не только то, на чём он гадал каждый день, но даже была в курсе того, что он ел, а к чему не притрагивался. Все эти десять лет он считал себя скрытым в тени наблюдателем, игроком, который смотрит на шахматную доску сверху вниз. В конце концов оказалось, что каждый его шаг всё это время тоже находился под её присмотром. На шахматной доске не бывает настоящих посторонних. Это было ощущение полной обнажённости, когда тебя насквозь видят чужие глаза, смешанное с капелькой какого-то неопределённого раздражения — словно сокровенный секрет, который он бережно хранил долгие годы, выставили напоказ толпе. Но под этим раздражением из самой глубины сердца внезапно, медленно и помимо его воли потекло странное тепло. Оказывается, он не одинок. Его показная холодность и отстранённость, которые он поддерживал целых десять лет, в её глазах, должно быть, давно превратились в шутку. В шутку... к которой она относилась со снисхождением.
В конце концов Бай Мо всё же зачерпнул ложкой размягчившуюся от бульона сливовую пастилу и отправил её в рот. Сладкая. И правда сладкая. Сладкая настолько, что от неё слегка затрепетало его привыкшее к горечи сердце. Медленно, ложка за ложкой, он дочиста съел всю пиалу супа из семян лотоса вместе с той самой пастилой.
Бай Фу, наблюдавский за этим со стороны, чуть глаза не вытаращил. Что за беспристрастный и лишённый мирских желаний человек его господин! В будние дни он питался скромнее какого-нибудь аскета, так разве ж доводилось кому-видеть, чтобы он ел столь приторное лакомство, да ещё и с таким... благоговением?
— Господин, — убирая посуду, не удержался от шёпота Бай Фу, — вы вчера вечером не ужинали, а сегодня едите такое сладкое, боюсь, желудок не выдержит. Может, старый слуга сварит вам миску рисового отвара?
— Не нужно.
Бай Мо опустил пустую пиалу и поднялся:
— В самый раз.
Бай Фу открыл рот, но возразить не посмел. Ему почему-то казалось, что с тех пор, как господин вчера вернулся из дворца, он стал каким-то другим. Та вечно не тающая ледяная глыба словно... оплавилась с одного угла от чьего-то прикосновения.
Бай Мо подошёл к окну кабинета. Шум от ухода князя Цзина и остальных уже давно стих, а в саду, как и прежде, покачивались тени бамбука. Но он знал: это лишь краткая передышка перед бурей. Князь Цзин и его приспешники получили столь тяжёлый удар, что стерпеть это и оставить всё как есть не смогут. Раз они не смеют больше напрямую являться к нему с расспросами, то непременно воспользуются другими средствами.
Напасть на человека напрямую не удалось? Тогда они ударят по сердцам. По сердцам всех людей в Поднебесной.
И действительно, не прошло и полудня, как по Столице разнеслись новые ветры. Это были уже не досужие сплетни из чайных и кабаков, а куда более организованное и злобное наступление общественного мнения. Кое-кто из так называемых великих конфуцианских мужей принялся сокрушённо публиковать статьи в ведущих академиях и на литературных собраниях. Они не называли Бай Мо злым демоном — это было слишком грубо и легко могло вызвать отторжение. Они нашли формулировку более утончённую.
Опираясь на древние каноны, от Законов Чжоу до Книги ритуалов, они доказывали, что разделение инь и ян, а также различие между небом и землёй — это непреложный закон мироздания, лежащий в основе стабильности государства. Восшествие императрицы на престол уже было вынужденной временной мерой из-за сложившейся ситуации, а если назначить ещё и императора-консорта, это и вовсе перевернёт миропорядок, смешает инь и ян и станет предзнаменованием великой беды. Они даже вытащили из пыльных архивов полузабытые истории многовековой давности о каком-то мелком царстве, где правитель пренебрегал моралью, из-за чего на землю обрушилась засуха и от голода вымерли целые селения, намекая, что Великое Чу повторит ту же ошибку, если будет упорствовать в своём решении.
Статьи эти были написаны прекрасным языком и упирали на мораль и традиции, из-за чего на какое-то время сбили с толку многих учёных мужей. Направление общественного мнения постепенно сменялось с праздного любопытства на тревогу и страх.
Более того, у ворот Резиденции государственного наставника начались сидячие забастовки. Без криков и скандалов — просто группа студентов в конфуцианских халатах уселась на землю, прижимая к груди священные книги и покачивая в такт чтению головами, демонстрируя решимость стоять насмерть ради увещевания властей.
Бай Фу в сенях прыгал на одной ноге от злости:
— Эти начитанные глупцы! Ни черта не смыслят! Если бы не господин государственный наставник, с чего бы им жить в сытости и книжки читать? Совсем с жиру бесятся!
Бай Мо тем временем в кабинете всё так же протирал свой новый набор нефритовых черепаховых панцирей, словно и не слыша окружающего галаса.
Он ждал. Ждал реакции Чу Юэ.
Эту битву затеяла она, и ему хотелось посмотреть, как она примет ход противника.
Ближе к вечеру дворцовый ларец с едой прибыл вовремя. Бай Фу открыл его и на этот раз изумился ещё сильнее. Ни блюд, ни супа — лишь одна тарелка... до хруста поджаренных соевых бобов. Рядом стояла маленькая розетка с солью.
Бай Фу совсем растерялся:
— Господин, это... что должно значить? Неужели Её Величество решила, что у вас крепкие зубы, и прислала их поточить?
Бай Мо взглянул на тарелку с бобами и улыбнулся. Улыбка была едва заметной, но она, словно весенний ветер по глади льда, пустила по нему круги вполне настоящей ряби.
Конечно же, он помнил.
Это было вскоре после того, как он только вошел во дворец. Однажды он гадал для Прошлого Императора на судьбу государства и потратил столько душевных сил, что несколько дней подряд не мог смотреть на еду. Императорская кухня изощрялась как могла, отправляя редчайшие деликатесы, но ни один из них не лез ему в горло. Позже какая-то маленькая служанка, невесть где услышав народный рецепт, принесла ему небольшую тарелочку жареных бобов, сказав, что это пробуждает аппетит. Тогда он бросил стоявшему рядом человеку: «Хрустят на зубах, помогают успокоить ум».
С тех пор на столе в его кабинете неизменно стояла тарелочка с жареными бобами.
Об этом, кроме него и Бай Фу, знала лишь та крошечная, молчаливая помощница наследного принца, стоявшая тогда поодаль — Чу Юэ.
Смысл присланных жареных бобов был прозрачнее некуда.
— Пощёлкай бобы, не обращай внимания на шум вокруг, успокой ум.
Эта девчонка всё же обладала чувством юмора.
Бай Мо взял один боб, бросил в рот и легко надкусил. Раздался звонкий, приятный слуху хруст.
И правда, ум успокаивает.
Пока он раскусывал второй боб, молодой евнух из дворца доставил ещё одно необычное «повеление». Это был вовсе не официальный императорский указ, а небольшой лист тонкой чистой бумаги, на котором Чу Юэ собственной рукой вывела несколько строчек. Почерк был изящным, но в каждой черте чувствовалась несгибаемая сила.
Через три дня в Тайсюэ пройдёт диспут. Я прошу государственного наставника вместе со знаменитыми мужами Поднебесной рассудить о пути правителя и подданных.
Бай Мо вгляделся в эти строки, и уголки его губ изогнулись ещё сильнее.
Какая прекрасная стратегия — вытащить хворост из-под котла. Князь Цзин попытался задавить её общественным мнением, а она перенесла поле боя из тёмных углов прямо под светлые небеса.
Любите ссылаться на древние каноны? Что ж, я предоставлю вам сцену, и вы сможете перед лицом всей Поднебесной спорить с моим государственным наставником столько, сколько влезет.
Этот ход не только демонстрировал широту взглядов и величие правителя, но и возносил Бай Мо на совершенно новую ступень. Он переставал быть лишь таинственным оракулом, предсказывающим волю неба — теперь он вступал в схватку со всей партией консервативных конфуцианцев в качестве учёного мужа.
Это было проявлением доверия и в то же время проверкой. Проверкой на то, обладает ли он помимо пронзающих небеса способностей ещё и талантом управлять земными делами.
Бай Мо поднёс бумагу к платку свечи и наблюдал, как она превращается в тонкую струйку дыма.
— Бай Фу.
— Старый слуга здесь.
— Отомкни те сундуки в восточном крыле, что были запечатаны десять лет.
Бай Фу опешил:
— Господин, разве там не старые книги, что вы привезли из гор в те годы? Вы ведь к ним лет десять не прикасались.
— Пора им увидеть свет.
Взгляд Бай Мо устремился к сгущающейся за окном ночной тьме. Там, в стороне императорского дворца, ярко сияли огни. Он знал, что та маленькая императрица сейчас наверняка тоже не спит.
В разных уголках они разыгрывали одну и ту же партию.
Это чувство было одновременно новым и заставляло кровь... бежать быстрее.
Он подхватил третий боб и отправил в рот.
Хрусь.
На этот раз казалось, что он раскусывает не бобы, а всю ту назойливую, пустую болтовню, что вот-вот должна была обрушиться на него.
Весть о том, что государственный наставник будет вести диспут с великими конфуцианцами в Тайсюэ, подобно брошенному в раскалённое масло камню, взорвала и без того кипевшую столицу.
Это волновало куда сильнее, чем слухи о том, что императрица собирается взять в мужья мужчину. То были лишь дворцовые тайны, о которых можно было лишь вытянув шеи посудачить в сторонке. А здесь — самое настоящее зрелище, на которое можно пойти и посмотреть своими глазами!
Что такое Тайсюэ? Высшее учебное заведение Великого Чу, колыбель учёности. И те, кто удостаивался чести вести там философские споры, без исключения являлись выдающимися мужами эпохи.
Бай Мо же в глазах простых людей всегда существовал в совершенно иной системе координат. Он был небожителем, чудотворцем, способным общаться с духами и предвидеть будущее.
И вот теперь некто, практикующий бессмертие, собирается спорить о принципах государственного управления с толпой тех, кто всю жизнь просидел над святыми книгами? Это напоминало битву Гуань Юя с Цинь Шубао — от одной мысли волосы вставали дыбом.
В Резиденции князя Цзина, дослушав донесение, князь в ярости разбил свою самую любимую чашу из печи Жу.
— Безумие! Чистейшее безумие! Она что, превращает государственные дела в балаган?!
Стоявший рядом министр чинов тоже выглядел мрачнее тучи:
— Ваша Светлость, это дело... пожалуй, так просто не разрешить. То, как поступила Её Величество, на первый взгляд кажется безрассудством, но на самом деле в этом кроется глубокий расчёт. Она выставила всё на свет божий, и если мы откажемся принять вызов, нас сочтут испуганными. А если примем...
Он не договорил, но смысл был понятен.
Спорить с Бай Мо? У кого хватит духу? Этот человек десять лет занимался гаданиями, и ещё ни разу не ошибся, а его аура человека, за которым стоит воля небес, была слишком сильна. Обычные конфуцианские книжники ещё до того, как успеют открыть рот, на треть проиграют в силе духа.
— Чего бояться! — глаза князя Цзина сузились, в них мелькнул свирепый блеск. — Каким бы божеством ни был этот Бай Мо, он из плоти и крови! Пусть он гадает хоть небу, хоть земле, неужели он сможет заткнуть рты всей Поднебесной? Раз он хочет споров, хорошо! Я отыщу ему самых искусных спорщиков!
Князь тут же разослал людей и за огромные деньги пригласил нескольких конфуцианских мужей, давно отошедших от дел. Среди них были и бывшие столичные сии, и всеми уважаемые наставники академий — закоренелые консерваторы, поседевшие над древними текстами и считавшие себя стражами истинного учения. Князь верил, что с помощью ортодоксальной конфуцианской мысли можно разнести в пух и прах эту ересь Бай Мо.
В одночасье все грамотеи столицы, словно наглотавшись пилюль бодрости, разделились на два непримиримых лагеря.
Одни поддерживали традиции и считали поступок государственного наставника «попыткой демонов расшатать устои правления». Другие, в основном молодые люди с более гибким умом, полагали, что «путей великого Дао множество, но ведут они к одному», а в методах управления страной незачем цепляться за единственно верную форму.
Представители обоих лагерей в крупных тавернах, книжных лавках и даже на перекрёстках улиц едва завидев друг друга, сыпали цитатами из древности и спорили до хрипоцы и брызжущей изо рта слюны. Накал страстей ни в чём не уступал перепалке торговок на рынке из-за пары медных монет, разве что словарный запас был куда более «изысканным».
А в самом центре этой бури, в Резиденции государственного наставника, по-прежнему царили тишина и покой.
Бай Мо заперся в восточном крыле целых на два дня.
Те покрытые толстым слоем пыли старые деревянные сундуки отперли: внутри не оказалось ни золота с серебром, ни трактатов по тайным искусствам и предсказаниям — лишь пожелтевшие бамбуковые планки и рукописные древние свитки.
Философы различных школ и летописи династий, трактаты по земледелию и ирригации, военная стратегия и искусство управления — здесь было собрано абсолютно всё.
Бай Фу аккуратно помогал наводить порядок, попутно стряхивая пыль и цыкая языком от удивления. Он всегда думал, что его господин обладает божественным откровением и знает всё с рождения. Только теперь он понял, что все эти колоссальные познания об устройстве мира тоже были выгрызены из этой стопки старой бумаги — свиток за свитком.
Погрузившись в океан книг, Бай Мо словно вернулся в годы своей юности, проведённые за учебой в горах. Он читал с невероятной скоростью, почти проглатывая строки взглядом, но на каждом ключевом моменте замирал, подолгу сосредоточенно размышляя.
Он искал не слова для будущего дисплея. Он выстраивал нить. Нить, проходящую сквозь тысячелетнюю историю — нить перемен и неизменности.
На третий день во второй половине дня пришла Чу Юэ.
Она не стала устраивать пышный выезд, взяла лишь одного личного евнуха, переоделась в ничем не примечательное лунно-белое платье и в самой обычной крытой повозке тихо проскользнула через боковую дверь в Резиденцию государственного наставника.
Когда Бай Фу провёл её в восточное крыло, она невольно замерла от открывшейся картины.
Бай Мо сидел, скрестив ноги, посреди целой горы книг. В одной руке он держал бамбуковый свиток, а в другой... зажал жареный боб, собираясь отправить его в рот.
Он был настолько поглощен чтением, что даже не заметил появления Чу Юэ. В этот момент он был похож вовсе не на небожителя, лишённого мирских забот, а на бедного книжника, который готовится к ночной зубрежке и подкрепляет силы жареными бобами.
Чу Юэ не выдержала и прыснула со смеху.
Бай Мо резко опомнился, поднял глаза и тоже остолбенел. Зажатый в руке боб — то ли бросать, то ли есть — так и замер в воздухе.
На его лице проступило выражение, до боли похожее на смущение.
— Ваше... Величество, вы как здесь? — он с некоторым неудовольствием поднялся на ноги и отряхнул пыль с одеяний.
— Я пришла посмотреть, как государственный наставник точит своё «оружие», — с улыбкой в голосе произнесла Чу Юэ, окинув взглядом заваленный книгами пол. — Кажется, в арсенале государственного наставника припасов немало.
Она невзначай подняла свиток Книги правителя Шан, полистала его, затем взяла трактат Хань Фэй-цзы и с удивлением покачала головой:
— А я-то думала, государственный наставник читает лишь «И Цзин» да атласы звёздного неба. Не думала, что ты столь глубоко изучаешь легизм и искусство управления империей.
Уши Бай Мо неожиданно слегка порозовели.
Эти книги он действительно читал в юности ради того, чтобы... понять, что такое «правитель» и как «помогать правителю». Только он никак не ожидал, что хозяйка этих судеб застанет его врасплох.
— Управлять страной нельзя лишь с помощью неба, нужны и люди, — туманно пояснил он.
Чу Юэ вернула книгу на место, подошла ближе и понизила голос:
— Дядя-князь вытащил из затворничества «Господина Байма».
Взгляд Бай Мо слегка сузился.
Господин Байма был столичным сии прошлого правления и признанным мастером классической конфуцианской словесности. Поскольку он неизменно носил белые одежды и ездил на белом коне, за ним и закрепилось это прозвище. Познания его были глубоки, но взгляды — до крайности консервативны, ибо он стоял за незыблемость этикета и устоев.
— Он?
— Угу.
Чу Юэ кивнула, но на её лице не было и следа тревоги — лишь лукавая искорка в глазах:
— Я уже велела Тайсюэ заранее слить тему завтрашнего спора.
Бай Мо приподнял брови.
Чу Юэ протянула палец и легко вывела два иероглифа на чистом листе белой бумаги, лежавшем перед ним.
«Выгода» и «Долг».
Бай Мо мгновенно всё понял.
Эта тема была идеальной ловушкой — как для него, так и для противника.
Конфуцианцы, особенно ортодоксальные, больше всего на свете ценили «долг и справедливость» и презирали «выгоду». Господин Байма и его клика непременно займут моральную высоту и начнут разглагольствовать об истинной человечности и долге, объявив его намерение вступить в брак с императрицей проявлением «личной выгоды» и «преступлением против долга».
Они загонят его в безвыходное положение.
Заговорит о «выгоде» — прослывёт подлецом.
Заговорит о «долге» — не сможет оправдать собственный поступок женитьбы подданного на правителе.
Это тупик.
Чу Юэ посмотрела в его внезапно посерьезневшие глаза и тихо спросила:
— Государственный наставник, вы уверены в успехе?
Бай Мо ответил не сразу. Он смотрел на два иероглифа на бумаге, а затем перевёл взгляд на стоящую перед ним девушку.
Она подкинула ему самую сложную задачу, но в то же время этим самым шагом дала ему максимум времени на подготовку. Она верила, что он найдёт выход из этого тупика.
Это доверие волновало его сильнее любых сладких слов.
— А что по мнению Ваше Величество есть выгода, а что — долг? — в свою очередь спросил он.
Чу Юэ задумалась ненадолго и ответила:
— Для меня мир в стране, покой в народе и незыблемость престола — это великий долг. Всё остальное — лишь мелкая выгода.
Бай Мо улыбнулся.
Его ученицу уже не нужно было учить.
— Этого достаточно, — произмолвил он.
Они переглянулись, и всё стало понятно без лишних слов.
В восточном крыле лучи заходящего солнца пробивались сквозь оконную решетку, ложась на усыпанный книгами пол и на них двоих, отбрасывая на стену две длинные, прильнувшие друг к другу тени.
Бай Фу тайком наблюдал за ними из-за двери и мысленно творил молитву Будде.
Ему казалось, что ледяная глыба его господина не просто оплавилась с одного угла... она была близка к тому, чтобы растаять без следа.
Тайсюэ, Зал Минлунь. Это самое священное святилище в сердцах ученых мужей Великого Чу. Зал способен вместить тысячу человек, и к этому моменту в нем уже не было свободных мест. Те, кому посчастливилось попасть внутрь, состояли либо из чиновников императорского двора, либо из именитых литераторов и знаменитостей столицы. Что же касается бесчисленных студентов и простых горожан, то они плотным кольцом окружили весь Тайсюэ, вытягивая шеи в надежде уловить хоть слово, долетающее изнутри. В самом центре зала были установлены два места. На одном сидел Бай Мо. Сегодня он был облачен в такое же простое белое облачение с узорчатым облаком, а его выражение лица оставалось безмятежным — казалось, он пришел не на дебаты, решающие направление государственной политики, а на прослушивание мелодии, успокаивающей душу. На другом месте сидели трое пожилых людей. Во главе их находился господин Байма — седовласый и бодрый, с крепким жизненным духом. Двое сопровождавших его позади человека также были известными на весь мир великими конфуцианскими учеными. Все трое сидели прямо и чинно, с суровыми лицами, источая непоколебимую ауру ортодоксального учения. Ван Цзин сидел в первом ряду перед помостом, его взгляд был мрачным, а уголки губ искривляла едва заметная насмешливая улыбка. Он верил, что перед лицом темы о долге и выгоде, под натиском трех столпов классической конфуцианской науки, рассуждения Бай Мо о мандате Небес падут от малейшего удара.
С ударом церемониального гонга диспут официально начался. Господин Байма без ложной скромности взял инициативу на себя и задал первый вопрос. Его голос был звонким и полным жизненных сил, и едва начав говорить, он обратился к цитате из Луньюя:
— Благородный муж постигает долг, а низкий человек — выгоду. Государственный наставник, позвольте спросить вас: дав согласие на брак с Его Величеством будучи подданным, вы руководствуетесь личной выгодой ради себя одного или великим долгом ради всего Поднебесного мира?
Этот вопрос был острым и безжалостным, бьющим точно в самую суть. Взгляды абсолютно всех устремились на Бай Мо.
Бай Мо поднял стоявшую перед ним чашку чаю, легко сдул пенку и лишь после этого неторопливо заговорил:
— Уважаемый господин заблуждается. Выгода и долг никогда не противостоят друг другу. Наносить ущерб великому долгу ради выгоды собственного «я» — это бесчестие. Но исчерпать великий долг через достижение великой выгоды — вот истинный долг.
— Красноречивая лесть! — немедленно возразил один из великих ученых, стоявших за спиной господина Байма. — В Менцзы сказано: зачем говорить о выгоде, существуют лишь человечность и долг. Правитель должен ставить во главу угла человечность и долг. Государственный наставник, являясь наставником императора, не думает о том, чтобы увещевать Его Величество проводить политику человечности, а вместо этого плывет по течению, заключая этот беспрецедентный с древних времен брак. Какое место вы оставляете для принципов взаимоотношений между государем и подданными? Если это не погоня за выгодой, то что же тогда?
— Уважаемый господин упомянул принципы взаимоотношений между государем и подданными. Позвольте спросить, что это такое? — парировал Бай Мо.
— Правитель есть правитель, подданный есть подданный. Государь повелевает, подданный подчиняется — это законный порядок вещей!
— Тогда позвольте спросить господина: Прошлый Император оставил указ, повелевающий мне помогать новому правителю и охранять реки и горы Великого Чу. Ныне же Его Величество ради укрепления императорской власти и успокоения при дворе нуждается в том, чтобы государственный наставник стал императрицей-супругом, закрепив имя единства сердец монарха и подданного. Если я исполняю посмертный указ Прошлого Императора и следую священному решению Его Величества ради умиротворения государства и алтарей душ земли и злаков, этот поступок — проявление долга или бесчестия?
Бай Мо вернул вопрос обратно. Господин Байма и остальные мгновенно онемели. Они не могли назвать это бесчестием, поскольку это означало бы отрицание как посмертного указа Прошлого Императора, так и авторитета нынешнего правителя. Но признать это проявлением долга они тем более не могли.
Не давая им перевести дух, Бай Мо продолжил:
— Уважаемые господа полны разговоров о человечности и долге, но рассуждаете лишь о пустых именах, избегая реальных дел. В ваших глазах титул мужчины-императрицы важнее стабильности государства и благополучия простого народа. Ради сохранения некоего так называемого старого прецедента вы готовы спокойно смотреть, как двор погружается в фракционную борьбу, а императорская власть ускользает из рук. Разве это вы называете человечностью и долгом?
Он поднялся с места, и его взгляд обвел весь зал.
— По моему мнению, величайший долг в Поднебесной — это сделать так, чтобы у простого народа была еда и одежда, а они жили в мире и радости. Величайшая выгода в Поднебесной — это тоже сделать так, чтобы у простого народа была еда и одежда, а они жили в мире и радости. Выгода и долг изначально составляют единое целое. То, что делает Его Величество, направлено как раз на великую пользу всех мириад простых людей. Я же, Бай Мо, действую в согласии с обстоятельствами: ценой собственного тела я преграждаю путь амбициям тех, кто зарится на место императрицы, дабы Его Величество мог безраздельно и сосредоточенно воплощать в жизнь свои чаяния. Вот в чем заключается мой великий долг как подданного!
Его слова прозвучали весомо и оглушительно. Он полностью вырвался из ловушки личной выгоды, заранее расставленной оппонентами, и накрепко связал собственные действия с великой пользой всех мириад жителей Поднебесной. Молодые студенты в зале слушали его с кипящей в жилах кровью, и многие уже начали громко выражать одобрение.
Лицо Ван Цзина сделалось чернее дна котла. Он никак не ожидал, что красноречие Бай Мо окажется настолько острым. Видя, что ситуация выходит из-под контроля, Ван Цзин бросил взгляд на одного из своих доверенных людей в толпе.
В этот самый момент в Зал Минлунь, спотыкаясь и падая, вбежал мужчина в грубых конопляных одеждах. Он рухнул на колени и зарыдал навзрыд:
— Беда! Небеса послали знамение! В Монастыре Защиты Государства на западе столицы... сокровища монастыря, трехсотлетняя золотая статуя Будды, плачет... кровавыми слезами!
Словно удар грома, это известие повергло весь зал в хаос. Золотая статуя Будды плачет кровавыми слезами? Да это же величайшее зловещее знамение! Все в ужасе уставились на Бай Мо. Разве ты не утверждал, что это согласуется с волей Небес? Теперь же сами Небеса послали предупреждение — что ты на это скажешь?!
Господин Байма оживился, указал на Бай Мо и произнес с глубокой болью в голосе:
— Бай Мо! Ты видишь?! Вот к чему приводят твои попытки идти против воли Небес и переворачивать вверх дном силы инь и ян! Статуя Будды плачет кровью, Небеса посылают знамение! Почему ты до сих пор не покаешься перед Его Величеством и не отменишь свой приказ?!
На губах Ван Цзина наконец появилась победная улыбка. И что с того, что твое красноречие безупречно? Перед лицом подлинного божественного чуда любые слова бледны и бессильны.
Однако на лице Бай Мо не дрогнул ни один мускул. Он спокойно смотрел на человека, стоявшего на коленях и горько рыдающего, после чего неожиданно задал вопрос, совершенно не относящийся к делу:
— Ты живешь в западной части города и зарабатываешь на жизнь доставкой овощей в Монастырь Защиты Государства, верно?
Мужчина замер, и его плач прервался на полуслове:
— От... откуда вы знаете?
— В прошлом месяце твой сын тяжело заболел, и настоятель Ляофань из Монастыря Защиты Государства пожаловал тебе пятьдесят лянов серебра, чтобы выручить тебя, так? — снова спросил Бай Мо.
Ужас на лице мужчины сменился потрясением:
— Это... неужели...
— Сколько серебра пообещал тебе настоятель Ляофань, чтобы ты пришел сюда сегодня и произнес эти слова? — голос Бай Мо резко похолодел.
Мужчина задрожал всем телом, его лицо мгновенно побелело, и он уткнулся лицом в пол, не в силах вымолвить ни единого слова.
Больше не обращая на него внимания, Бай Мо повернулся к собравшимся, и его ясный голос разнесся по всему залу:
— Так называемые кровавые слезы Будды — это вовсе не божественное чудо, а дело рук человеческих. Эта золотая статуя отлита в прошлую эпоху, и во избежание ржавчины внутри она полая, заполненная ртутью. Достаточно с помощью особой тонкой иглы проткнуть в уголке глаза статуи едва заметный невооруженным глазом крошечный проход, как ртуть начнет медленно сочиться наружу, смешиваясь с киноварью на поверхности золотого покрытия, и тогда со стороны это будет выглядеть точь-в-точь как кровавые слезы.
Он сделал небольшую паузу, и его взгляд, острый как меч, вонзился в сидевшего внизу Ван Цзина.
— Что же касается этого приема, то он относится к тайным дворцовым секретам. Кроме меня, им, должно быть, владеет лишь тот, кто ведал храмовыми жертвоприношениями... Ван Цзин, не так ли?
В зале воцарилась мертвая тишина. Все взгляды разом отвернулись от Бай Мо и устремились на Ван Цзина.
Ван Цзин стоял словно пораженный молнией, превратившись в соляной столп. Он никак не мог предположить, что подготовленная им смертельная ловушка будет так небрежно и легко, всего в несколько слов, полностью разрушена Бай Мо! Более того, тот нанес ему сокрушительный ответный удар!
— Пустая болтовня! — Ван Цзин резко вскочил и завопил с напускной яростью: — Ты сеешь смуту безумными речами! Возводишь напраслину на невиновного!
— Ложь это или нет, стоит отправить людей в Монастырь Защиты Государства, как все сразу станет ясно, — холодно произнес Бай Мо. — Посмотрите, есть ли в уголке глаза той статуи свежий прокол от иглы. А заодно проверьте, не сбежал ли настоятель Ляофань, испугавшись наказания.
Лицо Ван Цзина за доли секунды сменило цвет с печеночного на мертвенно-серый. Он понял, что проиграл. Эту грандиозную ставку он проиграл вчистую.
Бай Мо больше не взглянул на него, вновь обратив свой взор на ошеломленного господина Байма и остальных.
— Уважаемый господин, неужели вы все еще считаете это знамением воли Небес?
Губы господина Байма дрожали, но он не мог вымолвить ни слова. Тот самый Путь, которому он хранил верность всю свою жизнь, в этот миг был расколот реальностью вдребезги. Оказывается, так называемая воля Небес может быть плодом столь мерзких человеческих расчетов. А он чуть было не стал соучастником этого замысла.
Обведя напоследок взглядом весь зал, Бай Мо медленно произнес:
— Воля Небес кроется не в глазах статуи Будды, а в сердцах простого народа. То, к чему стремятся сердца людей, и есть воля Небес. На этом сегодняшние дебаты окончены.
Сказав это, он стряхнул пыль с рукавов и под взглядами присутствующих, полными благоговения, потрясения и раскаяния, повернулся и спокойно зашагал прочь.
В ту ночь в присланном из дворца сундучке с едой не было ни блюд, ни сладостей. Там лежало лишь одно румяное, источающее чистый сладкий аромат персик.
Бай Мо взял персик в руку. На ощупь тот был теплым и тяжелым, словно данное обещание. Он легко надкусил его. Был изобилен сок, чистая сладость проникла в самое сердце. Он знал, что отныне эта шахматная партия больше не будет бдением лишь одного его одинокого стража, не будет и одиночной азартной игрой одной лишь ее. Это были реки и горы, принадлежащие им двоим.

Комментарии

Загрузка...