Харинцы догорающего алого заката озаряли летний вечер. Под сенью глициний тянулись неторопливые годы, и рядом с ним жизнь казалась прекрасной.
На второй год после свадьбы супруги задумались о ребёнке. Старейшины семьи Хэ были безмерно счастливы, а Нань Шу и вовсе от радости был готов взлететь на небеса. Каждые несколько дней он наведывался в поместье Хэ, принося с собой любимые лакомства Нань Синьцзы, и неизменно притаскивал с собой целый список из дюжины имён для будущего племянника, чем доводил Нань Синьцзы и Хэ Линцая до смешанных чувств: смеяться было грешно, а плакать — странно.
Чиновничья карьера Хэ Линцая шла всё вгору и вгору: будь то борьба с наводнениями на юге или эпидемия на севере, он всегда шёл в первых рядах. Будучи молодым специалистом, он заслужил признание старших товарищей как своим отношением к делу, так и способностями, и снискал безупречную репутацию как при дворе, так и среди простого народа. Когда бы ему ни доводилось покидать столицу по делам, на обратном пути он непременно привозил Нань Синьцзы какой-нибудь местный гостинец. Во время неизбежных светских выходов по злачным местам Хэ Линцай всегда держал себя в руках и не поддавался искушениям, из-за чего сослуживцы частенько подтрунивали над ним, говоря, что дома жена держит его в ежовых рукавицах. Хэ Линцай обычно лишь улыбался в ответ, сохраняя молчание. Позднее эти слухи дошли и до самой Синьцзы, но она, напротив, с поистине широкой душой заявила мужу:
— Если какие-то застолья неизбежны, и тебе приходится играть роль на публику, я не стану тебя винить, лишь бы в сердце твоем жила я одна.
Хэ Линцай отложил книгу, усадил Синьцзы к себе на колени, крепко обнял и, слегка пощекотав за нос, произмолвил:
— Госпожа моя только и норовит, что сбить меня с толку.
Нань Синьцзы рассмеялась, легко толкнула его в плечо и ответила:
— Даже если ты просто играешь роль на публику с другими женщинами, на душе у меня всё равно неспокойно. Но мы ведь теперь не малые дети, я понимаю, что нельзя больше потакать своему нраву. В других домах у мужчин по три жены да четыре наложницы, а ты предан мне одной, и я за это бесконечно благодарна. Так что ту тоску, что порой накатывает, когда остаюсь одна, я могу разогнать за чашкой чая да за упражнениями с мечом — стоит лишь вспомнить, что ты хранишь меня в своём сердце.
Она немного помолчала, подхватила свисающую с плеча прядь волос Хэ Линцая и принялась накручивать её на палец, продолжая:
— Пока тебе от этого хорошо... я твоя жена, и мне должно думать о твоем благополучии.
Хэ Линцай поднял руку, нежно ущипнул Нань Синьцзы за щеку и, прижав её ещё крепче к груди, проговорил:
— Синьцзы, раз уж мы муж и жена, то если на душе тревожно тебе, покой не найдется и для меня. Ты в моём сердце, и даже ради простой видимости я не пожелаю и не смогу сблизиться с другой женщиной.
Нань Синьцзы чувствовала: чем дольше она находилась рядом с Хэ Линцаем, тем сильнее влюблялась в него. Прижавшись щекой к его плечу и ласково потеревшись о его шею, она тихонько спросила:
— Линцай, а тебе кто больше по душе — девочка или мальчик?
Хэ Линцай тихонько рассмеялся, подхватил Нань Синьцзы на руки и, направляясь к ложу, произнёс:
— На самом деле я не слишком-то жажду детей так скоро. Боюсь, потом они отвлекут тебя от меня. Впрочем... стоит мне лишь взглянуть на тебя, как в голове тут же рождаются самые разные мысли...
Нань Синьцзы в его объятиях залилась звонким смехом, а ласки и нежности вскоре переросли в страсть, и вся комната наполнилась весенним теплом.
На следующий день Нань Шу снова пришёл на обед в поместье Хэ. Трапезу организовывала Нань Синьцзы: она присмотрела в жёны младшему брату девицу из семьи помощника министра финансов и теперь хотела узнать мнение самого Нань Шу. Видя, как тот мнется и не может связать и двух слов, начисто лишенный собственного мнения, Нань Синьцзы переглянулась с Хэ Линцаем, и они принялись вдвоем подшучивать над ним. В разгар веселья прибыл императорский указ.
Смысл высочайшего повеления был донельзя прост: в битве при заставе Яньмэнь не хватало военного советника, и государь лично назвал имя Хэ Линцая, приказав ему отправляться на передовую.
Когда они приняли указ и выразили благодарность императору, Нань Синьцзы еще какое-то время пребывала в растерянности. После замужества она старательно избегала любых разговоров о войне, и этот указ застал ее врасплох.
Заметив странное выражение лица сестры, Нань Шу попытался разрядить обстановку:
— Зятек, смотри мне, вернешься живым и невредимым на мою свадьбу, ха-ха-ха...
Ни Хэ Линцай, ни Нань Синьцзы не улыбнулись, так что смех Нань Шу постепенно сошел на нет, а затем и вовсе затих.
Хэ Линцай взял Нань Синьцзы за руку и с улыбкой произнес:
— Я ведь до сих пор помню тот Праздник фонарей Шанъюань и то, как ты сказала Хуан Юньтяню, что любишь героев. Позже он поступил на службу в армию под началом твоего отца и показал себя с самой лучшей стороны. Когда он вернулся, чтобы разыскать тебя, я даже немного ревновал. Теперь ты моя жена, но меня всё же точит легкое сожаление оттого, что мне так и не довелось предстать перед тобой в героическом свете твоего мужа. И раз уж представилась такая возможность — лучше и не придумаешь.
Нань Синьцзы накрыла его руку своей ладонью и промолвила:
— И в такой момент у тебя еще хватает духу шутить.
Хэ Линцай с абсолютно серьезным видом возразил:
— Разве мужчине не дозволено ревновать?
Нань Синьцзы бросила на него исполненный досады взгляд, прекрасно понимая, что он говорит так лишь ради того, чтобы успокоить ее. Между ними, уже ставшими мужем и женой, неизменно жило это молчаливое понимание.
Хэ Линцай погладил ее по голове и произнес с нежностью:
— Буду ли я в гражданских чинах или на военном поприще — это неважно. Защищая покой страны, я в то же время оберегаю твой собственный мир, Синьцзы...
Он не успел договорить, как Нань Синьцзы легко приложила палец к его губам, не давая продолжить. На сердце у нее скребли смутные предчувствия — точно такие же слова некогда произносил ее отец. Слегка покачав головой, она через силу улыбнулась:
— Линцай, вот закончится эта война, и ты непременно должен будешь вернуться на свадьбу своего шурина.
Заметив, что атмосфера немного разрядилась, Нань Шу тут же поспешил сострить:
— Точно! Куда ж без него, он же мне брат! — при этом он даже гордо хлопнул себя в грудь.
Супруги повернули головы к нему, коротко хмыкнули и вновь продолжили тихий разговор. Нань Шу криво усмехнулся:
— Братец Хэ, ты ведь раньше всегда почитал меня за брата, а теперь забыл о дружбе ради юбки! Истинный цзюньцзы так себя не ведет.
Хэ Линцай поднял голову, озарив лицо улыбкой, медленно кивнул и протянул:
— Вот как.
В день отъезда Хэ Линцая Нань Синьцзы провожала его до самых городских ворот. У той самой каменной стелы, на которой были высечены восемь иероглифов: Долгого порядка и вечного мира, великого единения Поднебесной, — они и попрощались. В тот день Нань Синьцзы была облачена в ярко-алый плащ, белый костюм для верховой езды и черные сапоги — точь-в-точь как в те времена, когда она гоняла мяч для поло в Академии. Она была прекрасна, как и всегда. Хэ Линцай бережно поправил выбившиеся у нее за ухо пряди, с мягкой улыбкой произнес:
— Ну вот, как только эта война закончится, я вернусь на свадьбу твоего брата. Ты столько хлопочешь по хозяйству дома, должно быть, устаешь. Я оставил под подушкой немного личных сбережений после свадьбы — возьми их, потрать на себя.
Нань Синьцзы и не думала препираться из-за его тайных заначек; сжав его руку, она сказала:
— Я буду ждать тебя здесь.
Хэ Линцай кивнул:
— Хорошо. Самое позднее — будущей весной, как только распустятся гиацинты, я вернусь.
Он произнес это так легко и непринужденно, похлопал жену по тыльной стороне ладони, а затем коснулся ее щеки, словно ласковый весенний ветерок.
Нань Синьцзы вдруг перехватила его уже отдергиваемую руку. Вспомнив письмо отца и тени кошмаров, от которых невозможно было избавиться, она проговорила:
— Линцай, ты непременно должен вернуться, я...
Не дожидаясь конца ее слов, Хэ Линцай притянул ее к себе и легко поцеловал. С детства он слыл образцовым учеником, обладавшим безупречными манерами и превосходным воспитанием, но сейчас его проявление нежности на глазах у изумленной публики выглядело донельзя естественным.
— Я люблю тебя, Синьцзы.
Не дав ей опомниться, он развернулся и зашагал прочь.
Нань Синьцзы сидела верхом на лошади и смотрела вслед удаляющемуся мужу, не сдвинувшись с места даже тогда, когда его силуэт полностью растворился вдали.
С той минуты, как Хэ Линцай уехал, Нань Синьцзы целиком и полностью погрузилась в хлопоты по случаю женитьбы Нань Шу. Словно умудренная опытом старшая родственница, она лично контролировала каждый шаг, от начала и до конца выверяя все приготовления с безупречной точностью. Время от времени ей приходили от Хэ Линцая весточки с сообщениями, что он жив и здоров; в письмах он неизменно заверял, что непременно вернется на свадьбу Нань Шу, ведь долг брата и зятевские обязанности обязывают его быть на высоте.
Синьцзы прекрасно знала, что он лишь притворяется беззаботным, боясь ее тоски, а потому велела Нань Шу отписать ему ответ: мол, мы тут сами заняты по горло, так что нечего попусту переводить бумагу и писать домой без особой нужды.
Нань Шу и дочь помощника министра финансов благополучно сочетались узами брака. За месяц до свадьбы от Хэ Линцая пришло письмо: на границе вновь вспыхнули тяжелые бои, и вырваться оттуда никак не удастся. Прочитав послание, Нань Синьцзы заявила Нань Шу:
— Он пишет это вовсе не со зла. Он просто хочет сказать, что у вас с ним не такая уж крепкая братская связь, и меня он по-прежнему любит куда сильнее.
Нань Шу презрительно фыркнул:
— Раз уж утрудился писать письмо и оправдываться — значит, всё-таки думает обо мне.
Брат с сестрой еще немного попрепирались на словах, но стоило Нань Синьцзы остаться в одиночестве, как на нее накатывала глухая тоска. Словно спускавшиеся после заката сумерки пожирали весь свет, она невольно испускала тихий вздох.
Прошло три месяца после свадьбы Нань Шу, а от Хэ Линцая не было ни строчки. Нань Синьцзы припомнила, как сама же излишне строго наставляла его поменьше писать писем, ссылаясь на собственную занятость. Впрочем, теперь, когда свадебные хлопоты позади, дни ее потекли донельзя лениво: время от времени она заглядывала в Фаньцанлоу пропустить чашечку чаю да послушать сказы учителя Чжуана, сопровождала свекровь в храм помолиться о благополучии или захаживала к Нань Шу на дармовые обеды. Глядя на то, как супруги живут душа в душу, она испытывала одновременно и радость, и нарастающую тоску по мужу.
Наконец Нань Синьцзы не выдержала. Поймав Нань Шу, она продиктовала ему весточку на границу. В письме не было сказано ни единого слова о ее тоске — лишь бытовые мелочи, пара упрёков в адрес непутевого Нань Шу да похвалы рассудительности невестки. В самом конце было приписано: гиацинты скоро зацветут.
Отправкой письма ведал Нань Шу. Узнав, что послание ушло, Нань Синьцзы словно ожила, и настроение ее вмиг улучшилось. Сначала она лишь наказывала слугам приглядывать за почтальонами, а затем, потеряв терпение, и вовсе стала каждые несколько дней сама бегать к городским воротам в ожидании гонца, так что местные почтари давно уже знали ее в лицо.
Прошло два месяца. Нань Шу принес в поместье Хэ ответное письмо. Нань Синьцзы с замирающим от волнения сердцем поспешно сорвала печать: ее взору предстал знакомый почерк Хэ Линцая. Супруг расспрашивал о домашних делах, интересовался новой жизнью Нань Шу, а в самом конце добавлял: распустятся гиацинты — я вернусь.
За окном меж тем вовсю кружили хлопья густого снега, но Нань Синьцзы казалось, что на дворе зацвели все цветы мира. Охваченная диким восторгом, она крутанулась на месте, опершись носком о землю.
Нань Шу, сидевший за круглым деревянным столом и попивавший чай, даже не обернулся на нее.
Больше Нань Синьцзы писем не писала. Выросшая в семье военного, она прекрасно понимала, сколь тяжелы и суровы ратные будни, а потому со счастливым сердцем ждала прихода весны, с трепетом ухаживая за гиацинтами во дворе.
Гиацинты распустились... гиацинты отцвели... А Хэ Линцай так и не вернулся.
Побеги винограда раскачивались на ветру, источая ароматы лета. Нань Синьцзы призвала Нань Шу и отправила с ним очередное послание. В нем упоминалось, что родители еще не вернулись с зимовки на юге, вновь пересказывались мелкие прегрешения Нань Шу и разумность его жены, а в конверт был вложен засушенный лепесток гиацинта в качестве закладки.
Нань Синьцзы по-прежнему потягивала чай под виноградной лозой, слушала представления в Фаньцанлоу и столовалась у брата. Свекровь со свекром все еще отсутствовали, изредка поддерживалась связь со старыми товарищами по Академии — и эта осень пролетела в один миг.
Зимой в гости пожаловал старый знакомый — Хуан Юньтянь.
Он прислал визитную карточку с намерением нанести визит вежливости. Вспомнив бывшего соученика, Нань Синьцзы воскресила в памяти множество картин прошлого, вот только все они неотделимо были связаны с Хэ Линцаем. Она невольно усмехнулась, подумав о том, что Хэ Линцай в свое время ревновал ее к Хуан Юньтяню совершенно напрасно, хотя и старался сохранять невозвозмутимый вид. За минувшие годы Хуан Юньтянь стяжал на границе немало воинской славы и теперь возвращался с высокими чинами и наградами. Синьцзы искренне радовалась за него — как-никак, бывший однокашник, с которым они вместе прогуливали занятия и играли в поло, — но нынче, в отсутствие мужа, ей надлежало блюсти приличия между мужчиной и женщиной. На этом основании она велела слугам найти благовидный предлог и вежливо отказать гостю.
Вернувшись, слуга доложил вполголоса:
— Генерал Хуан услышал, что госпожа недомогает, но не ушел сразу — напротив, сложил руки в приветственном жесте перед воротами поместья Хэ и только после этого удалился.
Нань Синьцзы потерла переносицу и махнула рукой, отпуская слугу. Да пусть Хуан Юньтянь хоть ногами машет вместо поклонов — ей было абсолютно всё равно. Все ее мысли занимал лишь собственный муж: когда же он наконец вернется?
Нань Шу передал сестре письмо, доставленное Хуан Юньтянем. Едва развернув его и увидев знакомый почерк Хэ Линцая, Нань Синьцзы при брате устроила Хуан Юньтяню настоящий разнос:
— Имел при себе весточку от моего мужа и молчал! Вот же размазня, мужик он вообще или нет?!
Хэ Линцай писал, что занемог простудой. Опасности для жизни не было, но суровый пограничный климат мешал нормальному восстановлению, оттого и поправлялся он медленнее, чем хотелось бы. Сроки возвращения сдвигались, однако будущей весной, как только распустятся гиацинты, он непременно вернется.
Нань Синьцзы терзалась тревогой и в то же время ликовала. Накупив лекарств и собрав несколько перемен одежды, она снарядила Нань Шу переправить всё это с оказией на границу.
Весной пришло очередное письмо от Хэ Линцая. В нем говорилось, что обстановка на фронте обострилась, покидать пост ему никак нельзя, и он полностью полагается на ее распорядительность в домашних делах.
Пограничные сражения, недомогания, переброска войск... Эти слова неизменно повторялись во всех пересылаемых письмах. Хэ Линцай не успел на свадьбу Нань Шу, не смог приехать и тогда, когда у Нань Шу родился ребенок — он лишь переправил с гонцом подарки с передовой.
Нань Синьцзы одновременно радовалась тому, что в роду Нань появилось продолжение, и грезила о том, как Хэ Линцай вернется домой и она родит ему столько детей, сколько он пожелает. А пока суд да дело, она помогала невестке нянчиться с младенцем и продолжала ждать мужа.
Это ожидание тянулось долго: от первых криков новорожденного племянника до его робких попыток сделать первые шаги. Первым словом, которое выговорил малыш, неожиданно оказалось слово тетушка, что привело Нань Синьцзы в неописуемый восторг, в то время как обиженный Нань Шу ворчал:
— Смотри-ка, мой собственный сын теперь тоже переметнется на твою сторону и станет притеснять родного отца!
Сей забавный эпизод Синьцзы с гордостью занесла в очередное письмо.
А Хэ Линцай всё не возвращался.
Тем летним вечером спал изнуряющий зной, и во дворе поместья Нань полили водой дорожки, чтобы немного освежить воздух. В раскаленной духомеси влага, смешавшись с запахом сырой земли, отчетливо передавала ароматы летнего вечера. Нань Синьцзы заглянула в родительский дом и вела праздные разговоры с невесткой. Маленький племянник уже уверенно держался на ногах и теперь бегал по комнатам в поисках забав. Синьцзы отправилась забрать его к ужину: пухленький малыш семенил впереди, зажав в кулачонке какие-то исписанные листки бумаги и высоко поднимая их перед теткой. Подхватив племянника на руки и направляясь в столовую, она попутно скользнула взглядом по бумаге.
Почерк этот был знаком ей до боли. Писал вовсе не Хэ Линцай — это была рука Нань Шу. Поскольку сама Нань Синьцзы с детства испытывала неприязнь к любым письменным делам, все ее послания всегда записывал Нань Шу. А на листах, которые сунул ей племянник — невесть где откопанных среди старых бумаг, — чернели строчки из того самого письма, что она отправила Хэ Линцаю много лет назад. Каждое письмо к мужу она тогда диктовала сама, а записывал их Нань Шу.
Сначала она слегка опешила, силясь понять происходящее, и на лбу ее залегла складка меж бровей. В следующую секунду лицо ее побелело как мел. Нагнувшись, она опустила племянника на пол и со сбившимся дыханием бросилась в сторону кабинета. Шаги ее звучали неровно; вся ее благопристойная выучка и многолетняя сдержанность отчаянно боролись с подступающей паникой, не давая сорваться на крик. После замужества нрав Нань Синьцзы претерпел огромные изменения, она никогда больше не позволяла себе вспышек гнева, но сейчас, налетев на слугу и опрокинув поднос в коридоре, она даже не обернулась. Да ей было и не до того. Резко толкнув полуприкрытую дверь кабинета, она перешагнула порог и, ухватившись за косяк, внезапно замерла.
Кровавые лучи уходящего солнца заливали всю комнату: резные книжные полки из красного дерева, строгой работы массивное кресло, каменная тушь на столе... Эта обстановка, неизменная на протяжении десятков лет, в багровом закатном свете казалась способной сжечь саму Синьцзы дотла. Окинув комнату долгим, внимательным взглядом, она перевела глаза в самый угол, на наполовину выдвинутый ящик нижней полки массивного шкафа, вокруг которого по полу живописно разлетелись пожелтевшие листки бумаги.
Нань Синьцзы толкнула дверь с такой силой, что та распахнулась до конца, и сделала шаг вперед второй ногой. Застыв на квадратных плитах синего камня, она уронила длинную тень, вылезающую за порог и сливающуюся с наступающей ночью, полную невыплаканных слёз.
Выпрямив спину, она глубоко вздохнула, приподняла подол платья и двинулась к россыпи писем. Расстояние казалось совсем небольшим, но путь давался ей с невероятным трудом. На третьем шаге колени ее подогнулись, и она почти опустилась на пол, припав на колени. Склонив голову, она уронила длинные пряди волос на плечи, так что они полностью закрыли ее лицо, скрывая любые эмоции. Плечи ее едва заметно вздрагивали, словно крылья умирающей бабочки, совершающей последний судорожный взмах. В этой застывшей позе она оставалась неподвижной, хотя до заветных листов бумаги было рукой подать.
Снаружи, услышав крики слуг и примчавшись со всех ног, замер Нань Шу. Он остановился как вкопанный, не смея ступить в кабинет и приблизиться к сестре — точно так же, как пятью годами ранее, в ночь перед ее замужеством, он точно так же сидел в коридоре, охваченный тоской и страхом, сторожа сидевшую неподалеку на ступеньках сестру Нань Синьцзы.

Комментарии

Загрузка...