Говорящим был известный в городе бездельник и проходимец Фэн Эргоу. Он вечно шатался по городу, то кур у кого уведет, то в городе в карты проиграется – ни кола ни двора, просто старики родители оставили ему какое-то хозяйство, иначе давно бы с голоду помер.
Говорящим был известный в городе бездельник и проходимец Фэн Эргоу. Он вечно шатался по городу, то кур у кого уведет, то в городе в карты проиграется – ни кола ни двора, просто старики родители оставили ему какое-то хозяйство, иначе давно бы с голоду помер.
Цинь Ци вежливо улыбнулся:
Цинь Ци вежливо улыбнулся:
– Фэн-второй, ты, никак, забыл, что у нас у самих повозка есть? Не стоит тебе утруждаться.
– Фэн-второй, ты, никак, забыл, что у нас у самих повозка есть? Не стоит тебе утруждаться.
С этими словами он чуть повернулся, и на поясе у него блеснули железные стрелы. Хотя их было всего десять, в наше время железо – вещь поднадзорная, и простым людям его держать не дозволялось.
С этими словами он чуть повернулся, и на поясе у него блеснули железные стрелы. Хотя их было всего десять, в наше время железо – вещь поднадзорная, и простым людям его держать не дозволялось.
Фэн Эргоу сконфуженно отступил – он понимал, что с этими маленькими господами не сладишь, но добыча так и манила, и стоила она, поди, немало.
Фэн Эргоу сконфуженно отступил – он понимал, что с этими маленькими господами не сладишь, но добыча так и манила, и стоила она, поди, немало.
Он принялся угодливо кланяться:
Он принялся угодливо кланяться:
– Да что вы, какие хлопоты, мы же с одного городка, вы меня братцем зовете, я...
– Да что вы, какие хлопоты, мы же с одного городка, вы меня братцем зовете, я...
– Фэн Эргоу, жить надоело? – раздался чей-то зловещий, шипящий голос.
– Фэн Эргоу, жить надоело? – раздался чей-то зловещий, шипящий голос.
Фэн Эргоу обернулся и нос к носу столкнулся с окровавленным мясницким ножом. Он с перепугу шлепнулся на землю и залепетал:
Фэн Эргоу обернулся и нос к носу столкнулся с окровавленным мясницким ножом. Он с перепугу шлепнулся на землю и залепетал:
– Спокойно, спокойно! Успокойся, Цинь Вторая!
– Спокойно, спокойно! Успокойся, Цинь Вторая!
Вошедшей оказалась женщина лет тридцати, в серой, поношенной одежде, с передником, повязанным на талии, и волосами, собранными в пучок. Лицо у нее было яркое, с чертами тонкими и властными, а налет холодности и алые пятна крови на одежде придавали ей устрашающий вид.
Вошедшей оказалась женщина лет тридцати, в серой, поношенной одежде, с передником, повязанным на талии, и волосами, собранными в пучок. Лицо у нее было яркое, с чертами тонкими и властными, а налет холодности и алые пятна крови на одежде придавали ей устрашающий вид.
Она небрежно взмахнула залитым кровью ножом, не удостоив глупца Фэн Эргоу и взглядом, и обернулась к двум подросткам, стоявшим в толпе.
Она небрежно взмахнула залитым кровью ножом, не удостоив глупца Фэн Эргоу и взглядом, и обернулась к двум подросткам, стоявшим в толпе.
Те сжимали длинную палку, на которой трепыхался связанный ястреб, и ветер от его крыльев хлестал их по нарочито невинным лицам.
Те сжимали длинную палку, на которой трепыхался связанный ястреб, и ветер от его крыльев хлестал их по нарочито невинным лицам.
Оба, в один голос:
Оба, в один голос:
– Мама, ты пришла.
– Мама, ты пришла.
Цинь Шу с досадой оглядела этих двух бесенят. Она открыла было рот, но, видя, что на них глазеет целая толпа, сдержалась и коротко бросила:
Цинь Шу с досадой оглядела этих двух бесенят. Она открыла было рот, но, видя, что на них глазеет целая толпа, сдержалась и коротко бросила:
– Домой.
– Домой.
И, развернувшись, зашагала прочь большими шагами.
И, развернувшись, зашагала прочь большими шагами.
Пробившись сквозь людскую толчею, она пошла вдоль улицы и вскоре оказалась у своей мясной лавки. Возле прилавка уже толпились покупатели, а на самом прилавке лежала половина туши. Как только она вернулась, на нее со всех сторон посыпались голоса.
Пробившись сквозь людскую толчею, она пошла вдоль улицы и вскоре оказалась у своей мясной лавки. Возле прилавка уже толпились покупатели, а на самом прилавке лежала половина туши. Как только она вернулась, на нее со всех сторон посыпались голоса.
– Цинь Шу, наруби мне свиные ножки помельче: семья у нас большая, всем мало.
– Цинь Шу, наруби мне свиные ножки помельче: семья у нас большая, всем мало.
Цинь Шу, не раздумывая, отсекла кусок размером с кулак и швырнула в корзину покупательнице:
Цинь Шу, не раздумывая, отсекла кусок размером с кулак и швырнула в корзину покупательнице:
– Какое «мало»? У тебя жена грудного ребенка кормит, ей и жир нужен!
– Какое «мало»? У тебя жена грудного ребенка кормит, ей и жир нужен!
– Цинь Шу, мне бы пожирнее, вон оттуда и досюда.
– Цинь Шу, мне бы пожирнее, вон оттуда и досюда.
Цинь Шу хлопнула ладонью по руке покупателя, отрезала наобум и холодно усмехнулась:
Цинь Шу хлопнула ладонью по руке покупателя, отрезала наобум и холодно усмехнулась:
– Денег нет, а требований – полный рот! Не нравится – не бери.
– Денег нет, а требований – полный рот! Не нравится – не бери.
– Цинь Шу, Цинь Шу...
– Цинь Шу, Цинь Шу...
В округе Дациньчжэня воды и земли вдоволь, у каждого во дворе куры да утки, а вот свиней держать хлопотно, да и резать их морока. Поэтому свежее мясо продавали только в одной лавке – у Цинь Шу.
В округе Дациньчжэня воды и земли вдоволь, у каждого во дворе куры да утки, а вот свиней держать хлопотно, да и резать их морока. Поэтому свежее мясо продавали только в одной лавке – у Цинь Шу.
Цинь Шу не резала свиней каждый день, и каждый раз, когда она открывала прилавок, мясо расходилось вмиг. Так что покупателям не приходилось выбирать. Она не церемонилась с ними, разговаривала резко и холодно, но все привыкли к ее манере с детства и каждый раз все равно осаждали ее с расспросами и просьбами.
Цинь Шу не резала свиней каждый день, и каждый раз, когда она открывала прилавок, мясо расходилось вмиг. Так что покупателям не приходилось выбирать. Она не церемонилась с ними, разговаривала резко и холодно, но все привыкли к ее манере с детства и каждый раз все равно осаждали ее с расспросами и просьбами.
Она сдержанно, стиснув зубы, распродала все мясо, затем взяла тряпку, намочила ее и принялась протирать прилавок, раз за разом смывая с него жир и ошметки мяса, а затем отправила тряпку в тазик, чтобы потом сварить для собак.
Она сдержанно, стиснув зубы, распродала все мясо, затем взяла тряпку, намочила ее и принялась протирать прилавок, раз за разом смывая с него жир и ошметки мяса, а затем отправила тряпку в тазик, чтобы потом сварить для собак.
Рядом в корзине лежали две свиные головы.
Рядом в корзине лежали две свиные головы.
Цинь Шу уже протянула руку, но корзину у нее тут же перехватили. Цинь Ци привычным движением, продев руки в широкие матерчатые лямки, подхватил корзину и ловко взвалил ее на спину.
Цинь Шу уже протянула руку, но корзину у нее тут же перехватили. Цинь Ци привычным движением, продев руки в широкие матерчатые лямки, подхватил корзину и ловко взвалил ее на спину.
Он осклабился, сверкнув белыми зубами:
Он осклабился, сверкнув белыми зубами:
– Мама, я сам.
– Мама, я сам.
Рядом Цинь Мяо одна тащила огромного ястреба. Она была мала ростом, но силенок хватало, и она довольно улыбалась:
Рядом Цинь Мяо одна тащила огромного ястреба. Она была мала ростом, но силенок хватало, и она довольно улыбалась:
– Мама, я какая молодец, а?
– Мама, я какая молодец, а?
Цинь Шу перевела взгляд с ястреба на перепачканных в грязи и рисовых зернах детей и прищурилась:
Цинь Шу перевела взгляд с ястреба на перепачканных в грязи и рисовых зернах детей и прищурилась:
– Дома с вами разберемся.
– Дома с вами разберемся.
Брат и сестра поежились и поплелись следом.
Брат и сестра поежились и поплелись следом.
Их дом стоял на северо-западной окраине города, отдельно от всех, сам по себе. Из-за того что соседей рядом не было, вокруг водилось больше змей и насекомых, зато и хлопот по хозяйству было меньше, и никто не мешал.
Их дом стоял на северо-западной окраине города, отдельно от всех, сам по себе. Из-за того что соседей рядом не было, вокруг водилось больше змей и насекомых, зато и хлопот по хозяйству было меньше, и никто не мешал.
Усадьба семьи Цинь прилегала к реке и занимала целый му земли. Снаружи ее обносил высокий синий кирпичный забор, а тяжелые ворота были наглухо закрыты, пряча от посторонних глаз все, что внутри.
Усадьба семьи Цинь прилегала к реке и занимала целый му земли. Снаружи ее обносил высокий синий кирпичный забор, а тяжелые ворота были наглухо закрыты, пряча от посторонних глаз все, что внутри.
Рядом с домом находился прудик в два му, где водилась рыба и креветки, а поверху плавала стая уток. А дальше, сразу за прудиком, виднелся лесок на десяток му – там гуляли два десятка свиней и несколько сотен кур. Одно только собирание яиц каждый день отнимало уйму времени.
Рядом с домом находился прудик в два му, где водилась рыба и креветки, а поверху плавала стая уток. А дальше, сразу за прудиком, виднелся лесок на десяток му – там гуляли два десятка свиней и несколько сотен кур. Одно только собирание яиц каждый день отнимало уйму времени.
Когда Цинь Шу и дети подошли к воротам, черный пес, привязанный у калитки, навострил уши и, подскочив, рванулся к ним, но веревка не пускала. Он тотчас залился громким лаем, так и рвался вперед, а следом отозвались и другие собаки.
Когда Цинь Шу и дети подошли к воротам, черный пес, привязанный у калитки, навострил уши и, подскочив, рванулся к ним, но веревка не пускала. Он тотчас залился громким лаем, так и рвался вперед, а следом отозвались и другие собаки.
В мгновение ока из-за ограды выскочили еще две – белая и желтая – и бросились навстречу.
В мгновение ока из-за ограды выскочили еще две – белая и желтая – и бросились навстречу.
– Гав-гав-гав!
– Гав-гав-гав!
Цинь Шу подняла повыше тазик с жиром:
Цинь Шу подняла повыше тазик с жиром:
– Цинь Бай, Цинь Хуан, не шалите! Разольете – будете жрать одни отруби.
– Цинь Бай, Цинь Хуан, не шалите! Разольете – будете жрать одни отруби.
Цинь Бай и Цинь Хуан снова залаяли, завиляли хвостами и принялись кружить вокруг нее, возбужденно визжа.
Цинь Бай и Цинь Хуан снова залаяли, завиляли хвостами и принялись кружить вокруг нее, возбужденно визжа.
Все три собаки были ей по бедро, с длинными ушами и длинными лапами, крепкие, с лоснящейся, гладкой шерстью – вид внушительный, и подойти к ним боялись.
Все три собаки были ей по бедро, с длинными ушами и длинными лапами, крепкие, с лоснящейся, гладкой шерстью – вид внушительный, и подойти к ним боялись.
Кроме этих троих, подальше, у заднего склона, обитали еще две.
Кроме этих троих, подальше, у заднего склона, обитали еще две.
Цинь Ци и Цинь Мяо, следуя позади, с завистью смотрели на них.
Цинь Ци и Цинь Мяо, следуя позади, с завистью смотрели на них.
– Две глупые собаки.
– Две глупые собаки.
– А нас вы и не видите?
– А нас вы и не видите?
Цинь Бай и Цинь Хуан снова рявкнули, подошли, снисходительно потерлись об них – и снова убежали кружить вокруг Цинь Шу, отлично зная, кто здесь главный.
Цинь Бай и Цинь Хуан снова рявкнули, подошли, снисходительно потерлись об них – и снова убежали кружить вокруг Цинь Шу, отлично зная, кто здесь главный.
Цинь Шу с чашкой в руках, чуть улыбнувшись уголком губ, шла впереди. Она достала ключи и отперла ворота.
Цинь Шу с чашкой в руках, чуть улыбнувшись уголком губ, шла впереди. Она достала ключи и отперла ворота.
Когда тяжелые ворота распахнулись, взору открылся аккуратный двор, где первым делом бросался в глаза колодец, а затем – два ровных ряда поленьев у стены, а на плетеных подносах, разложенных сверху, сушились пряные травы и грибы разных размеров.
Когда тяжелые ворота распахнулись, взору открылся аккуратный двор, где первым делом бросался в глаза колодец, а затем – два ровных ряда поленьев у стены, а на плетеных подносах, разложенных сверху, сушились пряные травы и грибы разных размеров.
Всё было разложено по своим местам, и каждую вещь здесь окружал дух самой жизни.
Всё было разложено по своим местам, и каждую вещь здесь окружал дух самой жизни.
Цинь Мяо швырнула ястреба и подбежала под навес, схватив стоявшую там плошку со свежими грибами. Глаза ее сверкали:
Цинь Мяо швырнула ястреба и подбежала под навес, схватив стоявшую там плошку со свежими грибами. Глаза ее сверкали:
– Мама, я хочу жареного риса с грибами!
– Мама, я хочу жареного риса с грибами!
Цинь Шу мыла руки и с притворной брезгливостью проговорила:
Цинь Шу мыла руки и с притворной брезгливостью проговорила:
– Есть-есть, только о еде и думаешь! А вышивку свою доделала?
– Есть-есть, только о еде и думаешь! А вышивку свою доделала?
Цинь Мяо гордо вскинула голову:
Цинь Мяо гордо вскинула голову:
– Я еще до выхода доделала! На этот раз больше, чем в прошлый, – заработаю на несколько сотен монет больше, а там куплю шелку и сошью тебе новое платье.
– Я еще до выхода доделала! На этот раз больше, чем в прошлый, – заработаю на несколько сотен монет больше, а там куплю шелку и сошью тебе новое платье.
У Цинь Шу на душе потеплело:
У Цинь Шу на душе потеплело:
– Да что мне шить-то? Работаю с утра до ночи – все равно не в чем ходить. Себе сошьешь и Цици.
– Да что мне шить-то? Работаю с утра до ночи – все равно не в чем ходить. Себе сошьешь и Цици.
Цинь Мяо надула губки:
Цинь Мяо надула губки:
– Мама!
– Мама!
Цинь Шу перевела разговор:
Цинь Шу перевела разговор:
– Цици, разводи огонь. Я сейчас засолю обе свиные головы. В городе один заказал целые для свадебного пира – по ляну за штуку.
– Цици, разводи огонь. Я сейчас засолю обе свиные головы. В городе один заказал целые для свадебного пира – по ляну за штуку.
У Цинь Ци загорелись глаза:
У Цинь Ци загорелись глаза:
– Вот это щедрость! Мама, а я сейчас разведу огонь, лучший огонь будет! Кстати, раз уж засола много, может, добавить чего еще?
– Вот это щедрость! Мама, а я сейчас разведу огонь, лучший огонь будет! Кстати, раз уж засола много, может, добавить чего еще?
– Добавь куриных да утиных яиц, завтра вместе в город продадим. Но это все потом. А сейчас... – Цинь Шу вытерла руки, подошла и подняла связанного, как дохлая курица, ястреба, а с его крыла сняла прилипшие рисовые зерна, и на губах ее заиграла усмешка. – А теперь расскажите-ка мне, что вы, такие замечательные, опять натворили, вместо того чтобы сидеть дома.
– Добавь куриных да утиных яиц, завтра вместе в город продадим. Но это все потом. А сейчас... – Цинь Шу вытерла руки, подошла и подняла связанного, как дохлая курица, ястреба, а с его крыла сняла прилипшие рисовые зерна, и на губах ее заиграла усмешка. – А теперь расскажите-ка мне, что вы, такие замечательные, опять натворили, вместо того чтобы сидеть дома.
У брата с сестрой глаза забегали.
У брата с сестрой глаза забегали.

Комментарии

Загрузка...