На следующее утро Шэнь Сяомань проснулся от острого чувства голода.
Придерживая урчащий живот, он уселся на соломенную циновку и, не отрываясь, уставился на очаг.
— Мама, что у нас на завтрак?
Линь Ваньнянь открыла ларь с зерном, и её рука замерла.
Тот жалкий остаток бурого риса, что был в доме, ушёл на вчерашнюю жидкую похлёбку. Если сегодня зачерпнуть хотя бы горсть, покажется дно.
— Сяомань, — тихо отозвалась она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — сейчас я сварю вам кашу.
Сяомань вытянул шею, заглянул в ларь, и его глаза тут же покраснели:
— Так мало... Разве папе хватит?
Шэнь Циншань, прислонившись к спинке кровати, выдавил улыбку:
— Отец не голоден.
Нуонюо только-только проснулась. Её волосы за ночь растрепались, а два маленьких хвостика смешно перекосились: один выше, другой ниже.
Она потерла глазки и пролепетала:
— Папочка обманщик, животик-то урчит!
Шэнь Циншань осекся.
В комнате на мгновение воцарилась тишина.
И тут же его живот, совершенно не вовремя, издал громкое и отчетливое «ур-р-ру».
Шэнь Чанхэ не выдержал и прыснул, но смех его быстро угас.
Шэнь Чанъань поднялся с места:
— Мама, отдайте кашу отцу и Нуонюо. Мы с Чанхэ сходим к подножию горы за хворостом, а на обратном пути поищем какую-нибудь дикую зелень.
Линь Ваньнянь тут же возразила:
— Нет, сначала выпейте хоть по глотку горячего.
Шэнь Чанъань покачал головой:
— Мама, я не голоден.
Нуонюо села поудобнее, её личико стало непривычно серьезным:
— Старший братик тоже обманщик.
Чанъань лишился дара речи.
— В нашем доме столько обманщиков развелось, — вполголоса пробормотал Шэнь Сяомань.
У Линь Ваньнянь защипало в глазах. Она поспешно отвернулась к очагу, не желая, чтобы дети видели её слезы.
Воды в котле было много, а риса — кот наплакал. Похлёбка получилась такой жидкой, что в ней можно было увидеть собственное отражение.
Первую чашку Линь Ваньнянь подала мужу.
Шэнь Циншань нахмурился:
— Ваньнянь, отдай детям.
— У тебя ночью снова был жар, — она решительно вложила чашку ему в руки. — Если не будешь есть, как нога заживет?
Шэнь Циншань сжал чашку, в горле встал ком. Глядя на троих сыновей и маленькую дочку — один худее другого — он чувствовал, как сердце обливается кровью.
— Это я во всем виноват... Никчемный я человек.
— Отец, не говори так! — тут же отозвался Шэнь Чанъань.
Шэнь Чанхэ тоже заволновался:
— Папа, ты же у нас самый сильный! Ты раньше такие охапки дров носил, выше головы!
— Выше, чем я! — Сяомань показал руками размер.
Нуонюо подползла к отцу и осторожно погладила его по больной ноге.
— Папочка обязательно поправится.
Шэнь Циншань натянуто улыбнулся:
— Хорошо, папа будет слушаться Нуонюо.
Линь Ваньнянь разлила остатки похлёбки по четырем маленьким чашкам. В каждой было лишь полпорции мутной водицы, в которой плавало несколько рисинок.
Нуонюо взглянула на свою чашку и пододвинула её матери:
— Мама, пей.
Сердце Линь Ваньнянь сжалось от нежности:
— Мама уже поела.
Нуонюо надула щечки:
— Мама тоже обманщица.
Шэнь Сяомань, держа чашку в руках, долго колебался, но в итоге тоже протянул её матери:
— Мама, я тоже не хочу.
Но стоило ему договорить, как его живот заурчал громко, словно барабан.
— Вот уж не вовремя он у тебя запел, — беззлобно поддел его Шэнь Чанхэ.
— Он меня не слушается! — обиженно воскликнул Сяомань.
Эта фраза заставила всех невольно улыбнуться. Но после смеха на душе стало еще горше.
Линь Ваньнянь вернула чашки детям и строго приказала:
— Пейте все. Мама взрослая, мне один раз поголодать не страшно.
— Это кто тут говорит, что взрослым голодать не страшно? — раздался от двери грубый голос.
В дом вошел Гу Дашань, неся в руках охапку дров и небольшой холщовый мешочек.
— Дядя староста?
Шэнь Циншань попытался приподняться.
— Лежи, — осадил его Гу Дашань. — Ты что, совсем без ноги остаться хочешь?
Линь Ваньнянь поспешила навстречу:
— Староста, как же вы... зачем?
Гу Дашань сложил дрова у стены и протянул ей мешочек:
— Моя хозяйка напекла лепешек из смешанной муки, тут две штуки, и еще горсть бобов. Не обессудьте, чем богаты.
Глаза Линь Ваньнянь снова увлажнились:
— Как же так... мы не можем...
— Почему это не можете? — отмахнулся Гу Дашань. — Вчера такой скандал при разделе семьи вышел. Если я не загляну и вы тут с голоду помрете или замерзнете, куда я потом со своим стыдом денусь? Как я в глаза людям смотреть буду?
Нуонюо тут же сползла с кровати, подбежала к старосте и обхватила его за ногу.
— Спасибо, дедушка староста!
От её нежного детского голоска сердце сурового мужчины растаяло. Он погладил Нуонюо по голове:
— Умница. Лоб-то еще болит?
Нуонюо покачала головой:
— Больше нет. Дедушка Камень не хотел сделать больно.
Рука Гу Дашаня замерла. Он вопросительно взглянул на Линь Ваньнянь, но та лишь едва заметно качнула головой.
Староста не стал расспрашивать, лишь вздохнул:
— Циншань, сейчас главное — выжить. Ногу твою лекарю показать надо, нельзя тянуть. Но вот деньги...
Шэнь Циншань горько усмехнулся:
— У нас в доме ни единого медного гроша.
Нуонюо тут же выудила вчерашнюю старую монету:
— Один есть!
Сяомань серьезно подтвердил:
— Точно, один.
Гу Дашань посмотрел на это семейство и тяжко вздохнул:
— На один грош лекаря не позовешь.
Нуонюо крепко сжала монетку, её личико сморщилось, как пельмешек.
— Тогда Нуонюо пойдет и попросит у Горушки много-много денежек.
Шэнь Чанъань вздрогнул:
— Нуонюо!
Малышка обернулась к нему:
— Старший братик, Горушка вчера сказала, что под сухими листьями прячутся ароматные корешки.
Глаза Шэнь Чанхэ загорелись:
— Ароматные корешки? А их есть можно?
Сяомань, услышав про еду, мигом оживился:
— Они сладкие?
Нуонюо серьезно задумалась:
— Про «сладкие» она не говорила, она сказала «ароматные».
Шэнь Чанъань нахмурился:
— В лесу опасно.
Гу Дашань, однако, призадумался:
— В это время года у подножия и впрямь может расти дикий ямс. Если удастся накопать, на пару обедов хватит.
— Я отведу сестренку к подножию! — тут же вызвался Шэнь Чанхэ. — Глубоко заходить не будем, просто соберем хворост и поищем зелень.
Шэнь Чанъань посмотрел на мать:
— Мама, я тоже пойду.
Линь Ваньнянь, конечно, тревожилась, но, глядя на пустой ларь, не нашла в себе сил отказать. Она присела перед Нуонюо, поправила ей воротник, проверила, надежно ли спрятан осколок нефрита, и потуже затянула лямки старого бамбукового короба.
— Нуонюо, помни: только у подножия. Никуда не убегать, от братьев ни на шаг, слышишь?
— Слышу! — кивнула кроха.
— И еще, — Линь Ваньнянь понизила голос, — если услышишь какие-то странные слова, сначала скажи братьям. Не болтай при чужих.
Нуонюо захлопала ресницами:
— Почему?
Шэнь Чанъань присел перед ней и серьезно произнес:
— Потому что найдутся те, кто захочет это отнять.
Нуонюо тут же вспомнила, как старая госпожа Шэнь пыталась отобрать короб, и её щечки возмущенно раздулись.
— Если плохие люди захотят отнять, их ворона заклюет!
В этот момент на изгороди раздалось громкое «Кар!».
Та самая черная ворона невесть когда вернулась. Она склонила голову набок, словно понимала каждое слово.
Шэнь Чанхэ указал на неё пальцем:
— Опять ты! Ты что, решила у нас поселиться?
Ворона ответила двукратным «кар-кар».
Нуонюо перевела:
— Она говорит, что второй братик бедный, у него и поживиться-то нечем.
Шэнь Чанхэ: — ...
Сяомань рассмеялся так сильно, что чуть не подавился остатками каши:
— Второй брат, тебя опять птица обругала!
Чанхэ поднял камешек:
— А ну, повтори!
Ворона взмахнула крыльями и легко перелетела на крышу, увернувшись от броска.
Гу Дашань расхохотался:
— А ворона-то смышленая!
Но Линь Ваньнянь лишь сильнее затревожилась. Ворон в деревне считали вестниками беды. Если люди узнают, что Нуонюо понимает их язык, кто знает, какие слухи поползут по округе.
Шэнь Чанъань, заметив беспокойство матери, тихо сказал:
— Не волнуйся, мама, я присмотрю за Нуонюо.
Допив пустую похлёбку, Чанъань взял тесак, Чанхэ прихватил маленькую мотыжку, а Нуонюо надела свой короб, и троица вышла за порог. Сяомань тоже хотел увязаться за ними, но Линь Ваньнянь вовремя поймала его за шиворот.
— Тебе всего пять лет, посиди дома, помоги мне с очагом.
— Я тоже хочу искать еду... — жалобно протянул Сяомань.
Нуонюо обернулась и помахала ему ручкой:
— Третий братик, жди Нуонюо! Я принесу ароматные корешки!
Сяомань тут же присмирел:
— Тогда неси побольше!
Путь от края деревни к подножию горы лежал через главную улицу. Проходя мимо старого дома семьи Шэнь, они наткнулись на госпожу Цянь, которая как раз вышла выплеснуть таз с грязной водой.
Заметив детей, она скривилась в усмешке:
— Ой, и куда это мы намылились? Неужто на гору, милостыню просить?
Шэнь Чанхэ закатил глаза:
— А тебе-то что за дело?
Госпожа Цянь холодно хмыкнула:
— В лесу волки водятся, они таких непослушных вестниц беды первыми съедают.
Нуонюо остановилась и посмотрела на неё снизу вверх:
— Тетушка, волки не едят Нуонюо.
Цянь фыркнула:
— Ты что, с волками знакома?
— Нет, — серьезно ответила малышка, — но Горушка сказала, что волки пугают только плохих людей.
В этот момент из двора выбежал Шэнь Чанфу, внук из старшей ветви. Он демонстративно жевал лепешку из белой муки, размахивая ею перед носом Нуонюо.
— Эй, мелкая дрянь, хочешь? А вот не дам!
Нуонюо посмотрела на белую лепешку. В животе предательски заурчало, но она лишь мельком взглянула на еду и отвернулась.
— Нуонюо не ест то, что уже побывало в чужом рту.
Шэнь Чанхэ громко расхохотался:
— Точно! Кто знает, сколько там твоих слюней!
Шэнь Чанфу покраснел как рак:
— Это у вас слюни!
Госпожа Цянь уже открыла рот, чтобы разразиться бранью, как вдруг таз в её руках скользнул, и вся грязная вода выплеснулась прямо ей на туфли.
— Ой! Мамочки!
Сидящая на заборе ворона громко каркнула и улетела.
Нуонюо подняла голову, словно прислушиваясь к чему-то, и вдруг прыснула в кулачок.
— Что такое? — спросил Чанъань.
— Тазик сказал, — прошептала Нуонюо, — что у тетушки руки слишком жирные, вот он и убежал.
Шэнь Чанхэ согнулся пополам от хохота.
Госпожа Цянь зашлась в крике:
— Смеетесь?! Вот я вам сейчас рты-то порасшиваю!
Лицо Шэнь Чанъаня мгновенно заледенело. Он заслонил собой сестру:
— Тетушка, только попробуй тронуть нас — и мы пойдем к старосте. В договоре о разделе семьи всё четко прописано. Если ты обидишь нас, это будет считаться нападением на чужих детей.
Слова «чужие дети» больно укололи Цянь, её лицо позеленело от злости. Она хотела было выругаться, но Чанъань уже уводил Нуонюо прочь.
Уходя, Шэнь Чанхэ скорчил гримасу Шэнь Чанфу:
— Ешь свою лепешку сам, смотри не подавись!
И стоило ему договорить, как Чанфу действительно закашлялся, едва не задохнувшись куском теста.
Нуонюо обернулась и вздохнула совсем как взрослая:
— Я же говорила — осторожнее надо быть.
Троица направилась к подножию. Чем ближе они подходили к горе Цинши, тем больше голосов слышала Нуонюо.
«Полегче, на листик мне наступила...»
«Сюда, сюда! Тут червяки, не копайте меня!»
«Ой, человеческий детеныш пришел...»
«От неё пахнет дыханием гор, как приятно...»
Нуонюо вертела головой, не зная, куда смотреть.
Шэнь Чанъань внимательно наблюдал за ней:
— Нуонюо, тебе не слишком шумно?
Она кивнула, а потом сразу покачала головой:
— Немножко шумно, но они такие забавные!
Шэнь Чанхэ, закинув мотыжку на плечо, бодро спросил:
— Ну, тогда спроси их, где эти ароматные корешки?
Нуонюо закрыла глаза, как вчера, и тихонько позвала:
— Горушка, а где ароматные корешки?
Ветер зашуршал сухой листвой. Неподалеку раздался ленивый голосок:
— Здесь мы, здесь... Ох, придавило-то как, дышать нечем...
Нуонюо открыла глаза и указала на кучу прелых листьев:
— Там!
Шэнь Чанхэ бросился вперед:
— Сейчас откопаем!
— Погоди, — остановил его Чанъань. — Сначала проверь, нет ли там змеиных нор.
Он разворошил листья палкой, обнажив переплетенные стебли вьюнка.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...