Аптека «Аньпин», принадлежавшая семейству Пан, ютилась в западной части города, тогда как уездная управа высилась на севере. Главная улица Тунчэна, соединявшая восток и запад, не отличалась строгой прямотой, столь привычной для других мест. Вместо того чтобы прямой стрелой пролегать от ворот до ворот, она плавно изгибалась к северу, и посмотрел бы на неё кто-нибудь с высоты птичьего полета, она показалась бы выгнутой спиной каменного моста.
Аптека «Аньпин», принадлежавшая семейству Пан, ютилась в западной части города, тогда как уездная управа высилась на севере. Главная улица Тунчэна, соединявшая восток и запад, не отличалась строгой прямотой, столь привычной для других мест. Вместо того чтобы прямой стрелой пролегать от ворот до ворот, она плавно изгибалась к северу, и посмотрел бы на неё кто-нибудь с высоты птичьего полета, она показалась бы выгнутой спиной каменного моста.
Пан Юй шествовал по улице с высоко поднятой головой, а следом за ним семенил слуга. Зазвеневшие в кармане монеты наполнили юношу такой уверенностью, что он так и лучился самодовольством, а широкие шаги его были столь стремительны, будто он летел на крыльях ветра.
Пан Юй шествовал по улице с высоко поднятой головой, а следом за ним семенил слуга. Зазвеневшие в кармане монеты наполнили юношу такой уверенностью, что он так и лучился самодовольством, а широкие шаги его были столь стремительны, будто он летел на крыльях ветра.
В ту эпоху уездные города не отличались большими размерами. Пан Юй шёл не торопясь, с любопытством оглядываясь по сторонам, и не успел он опомниться, как они с Пан Дином уже свернули на Приуправскую улицу.
В ту эпоху уездные города не отличались большими размерами. Пан Юй шёл не торопясь, с любопытством оглядываясь по сторонам, и не успел он опомниться, как они с Пан Дином уже свернули на Приуправскую улицу.
У главных ворот царило оживление: сновали служивые люди в казенном платье, толкались простолюдины. Возле узорчатых кирпичных стен, расходившихся веером по обе стороны входа, околачивались подозрительные личности — местные бездельники и забияки, кто стоя, а кто и усевшись прямо на землю. Вдоль входа выстроился ряд из трёх или четырёх деревянных клеток. В каждой томилось по колоднику, выставленному на потеху и в назидание глазеющей толпе.
У главных ворот царило оживление: сновали служивые люди в казенном платье, толкались простолюдины. Возле узорчатых кирпичных стен, расходившихся веером по обе стороны входа, околачивались подозрительные личности — местные бездельники и забияки, кто стоя, а кто и усевшись прямо на землю. Вдоль входа выстроился ряд из трёх или четырёх деревянных клеток. В каждой томилось по колоднику, выставленному на потеху и в назидание глазеющей толпе.
Эти стены, образующие перед управой просторный двор, несли на своих верхушках высеченные иероглифы — по четыре на каждой стороне. Изречение гласило: «Всё, что вкушаете и чем пользуетесь — плоть и кровь народная». Эти слова, выбитые здесь ещё на заре династии Мин, служили грозным напоминанием чиновникам о долге перед подданными.
Эти стены, образующие перед управой просторный двор, несли на своих верхушках высеченные иероглифы — по четыре на каждой стороне. Изречение гласило: «Всё, что вкушаете и чем пользуетесь — плоть и кровь народная». Эти слова, выбитые здесь ещё на заре династии Мин, служили грозным напоминанием чиновникам о долге перед подданными.
Сами стены были сплошь заклеены листами объявлений: указами управы, извещениями о налогах, предписаниями к экзаменам и списками успешно сдавших государственные испытания. Всё, что двор или местная власть желали донести до сведения горожан, неизменно оказывалось здесь.
Сами стены были сплошь заклеены листами объявлений: указами управы, извещениями о налогах, предписаниями к экзаменам и списками успешно сдавших государственные испытания. Всё, что двор или местная власть желали донести до сведения горожан, неизменно оказывалось здесь.
Пан Юй скользнул по ним ленивым взглядом. Кой-какие бумаги висели тут с незапамятных времён; размытые дождями чернила потекли, края пожелтели и обтрепались, но никому не было дела до их обновления.
Пан Юй скользнул по ним ленивым взглядом. Кой-какие бумаги висели тут с незапамятных времён; размытые дождями чернила потекли, края пожелтели и обтрепались, но никому не было дела до их обновления.
Лишь на одном объявлении, поздравлявшем земляка с успешной сдачей столичных экзаменов, иероглифы ещё можно было разобрать. Пан Юй вгляделся в строчки и прочитал вслух:
Лишь на одном объявлении, поздравлявшем земляка с успешной сдачей столичных экзаменов, иероглифы ещё можно было разобрать. Пан Юй вгляделся в строчки и прочитал вслух:
— Выходец из уезда Тунчэн префектуры Аньцин провинции Наньчжили, Гуан Шихэн, успешно выдержал столичные испытания по третьему разряду и удостоен звания сопричисленного к цзиньши... Хм, Гуан Шихэн. Ну и странное же имя. И надо же, бывает же у людей фамилия Гуан — «Свет»?
— Выходец из уезда Тунчэн префектуры Аньцин провинции Наньчжили, Гуан Шихэн, успешно выдержал столичные испытания по третьему разряду и удостоен звания сопричисленного к цзиньши... Хм, Гуан Шихэн. Ну и странное же имя. И надо же, бывает же у людей фамилия Гуан — «Свет»?
— Молодой господин, неужто вы и впрямь разумеете все эти знаки? — вытаращив глаза от изумления, спросил Пан Дин. — А я-то грешным делом думал, вы просто вид напускаете.
— Молодой господин, неужто вы и впрямь разумеете все эти знаки? — вытаращив глаза от изумления, спросил Пан Дин. — А я-то грешным делом думал, вы просто вид напускаете.
— Тоже мне невидаль, — фыркнул Пан Юй. — Да твой господин не то что читать умеет — нет в этом мире вещей, в которых я бы не смыслил!
— Тоже мне невидаль, — фыркнул Пан Юй. — Да твой господин не то что читать умеет — нет в этом мире вещей, в которых я бы не смыслил!
Он уже вознамерился войти под своды управы, как вдруг за спиной раздался зычный оклик:
Он уже вознамерился войти под своды управы, как вдруг за спиной раздался зычный оклик:
— Братец Второй! Ты как здесь очутился?
— Братец Второй! Ты как здесь очутился?
Обернувшись, Пан Юй увидел спешащих к нему служителя управы и молодого человека в скромном синем халате книжника. Лицо Пан Юя озарилось искренней улыбкой. Не успел он вскинуть руки в приветственном жесте, как подоспевший стражник схватил его за локоть и, оттащив в сторонку, зашептал на ухо:
Обернувшись, Пан Юй увидел спешащих к нему служителя управы и молодого человека в скромном синем халате книжника. Лицо Пан Юя озарилось искренней улыбкой. Не успел он вскинуть руки в приветственном жесте, как подоспевший стражник схватил его за локоть и, оттащив в сторонку, зашептал на ухо:
— Ты чего из дому вылез? Тебе бы сейчас на ложе болезни стенать! Чем дольше ты затворником сидишь, тем сподручнее нам прижать к ногтю этого лавочника Чжоу!
— Ты чего из дому вылез? Тебе бы сейчас на ложе болезни стенать! Чем дольше ты затворником сидишь, тем сподручнее нам прижать к ногтю этого лавочника Чжоу!
Шептавшим был Цзяо Гоцзо, названый брат Пан Юя. Оба они стоили друг друга — два сапога пара, у местных жителей вызывавшие лишь глухое раздражение. И пускай прежний Пан Юй умом не блистал, Цзяо Гоцзо это ничуть не заботило. Будучи на три года старше, он звался Старшим братом, тогда как Пан Юй занимал в их союзе второе место, отчего досужие языки в управе частенько именовали его Пан Второй Глупец. За последние дни Цзяо Гоцзо не раз навещал оправившегося от побоев названого брата, так что Пан Юй без труда признал его.
Шептавшим был Цзяо Гоцзо, названый брат Пан Юя. Оба они стоили друг друга — два сапога пара, у местных жителей вызывавшие лишь глухое раздражение. И пускай прежний Пан Юй умом не блистал, Цзяо Гоцзо это ничуть не заботило. Будучи на три года старше, он звался Старшим братом, тогда как Пан Юй занимал в их союзе второе место, отчего досужие языки в управе частенько именовали его Пан Второй Глупец. За последние дни Цзяо Гоцзо не раз навещал оправившегося от побоев названого брата, так что Пан Юй без труда признал его.
— Сил моих больше нет в четырех стенах томиться, — вздохнул в ответ Пан Юй. — Посиди-ка сам взаперти, живо взвоешь.
— Сил моих больше нет в четырех стенах томиться, — вздохнул в ответ Пан Юй. — Посиди-ка сам взаперти, живо взвоешь.
— Ну, с твоим-то норовом оно и понятно, — усмехнулся Цзяо Гоцзо. — Ладно уж, вышел так вышел, беды нет. Наш лавочник Чжоу до сих пор парится в темнице. Срок наблюдения за твоими ранами ещё не истёк, так что воли ему не видать как своих ушей. Но раз уж ты здесь, пойдём-ка к беседке Оглашения, призовем его к ответу. Цену за твое лечение нужно загнуть такую, чтоб у него глаза на лоб полезли!
— Ну, с твоим-то норовом оно и понятно, — усмехнулся Цзяо Гоцзо. — Ладно уж, вышел так вышел, беды нет. Наш лавочник Чжоу до сих пор парится в темнице. Срок наблюдения за твоими ранами ещё не истёк, так что воли ему не видать как своих ушей. Но раз уж ты здесь, пойдём-ка к беседке Оглашения, призовем его к ответу. Цену за твое лечение нужно загнуть такую, чтоб у него глаза на лоб полезли!
— Сдерем с него три шкуры, — кивнул Пан Юй. — Пусть раскошелится на... весьма круглую сумму.
— Сдерем с него три шкуры, — кивнул Пан Юй. — Пусть раскошелится на... весьма круглую сумму.
Юноша пока смутно представлял себе здешний порядок цен. Назовешь слишком много — сочтут безумцем, запросишь мало — курам на смех поднимут. Вот и пришлось отделаться туманной фразой.
Юноша пока смутно представлял себе здешний порядок цен. Назовешь слишком много — сочтут безумцем, запросишь мало — курам на смех поднимут. Вот и пришлось отделаться туманной фразой.
Третьим в их компании был тот самый молодой человек в синем халате — Хэ Сянья. Он тоже приходился Пан Юю названым братом. Хэ Сянья изрядно попортил глаза над древними книгами, да только звание ученого-сюцая так и не заслужил, а выкупить право на низший чин недоучке не позволяла пустая мошна. Вот и крутился он при управе в качестве прихлебателя у Цзяо Гоцзо, промышляя временами как сутяга и стряпчий. Хоть по годам он и превосходил Пан Юя, из-за низкого положения в уездной иерархии ему досталось лишь скромное место Третьего брата.
Третьим в их компании был тот самый молодой человек в синем халате — Хэ Сянья. Он тоже приходился Пан Юю названым братом. Хэ Сянья изрядно попортил глаза над древними книгами, да только звание ученого-сюцая так и не заслужил, а выкупить право на низший чин недоучке не позволяла пустая мошна. Вот и крутился он при управе в качестве прихлебателя у Цзяо Гоцзо, промышляя временами как сутяга и стряпчий. Хоть по годам он и превосходил Пан Юя, из-за низкого положения в уездной иерархии ему досталось лишь скромное место Третьего брата.
Он шагнул ближе и негромко заговорил:
Он шагнул ближе и негромко заговорил:
— Второй брат, в судебных делах слушай меня. Этот прохиндей Чжоу сейчас томится под следствием в Южной тюрьме, пока идет твой восстановительный срок. А в это золотое время твоя рана может как чудесным образом затянуться, так и стать смертельно опасной — всё от твоей воли зависит. Если этот упрямец вздумает артачиться, ты падай на землю и криком кричи, что голова твоя повреждена безвозвратно и дело идет к неизлечимому недугу.
— Второй брат, в судебных делах слушай меня. Этот прохиндей Чжоу сейчас томится под следствием в Южной тюрьме, пока идет твой восстановительный срок. А в это золотое время твоя рана может как чудесным образом затянуться, так и стать смертельно опасной — всё от твоей воли зависит. Если этот упрямец вздумает артачиться, ты падай на землю и криком кричи, что голова твоя повреждена безвозвратно и дело идет к неизлечимому недугу.
— Это ещё зачем? — удивился Пан Юй.
— Это ещё зачем? — удивился Пан Юй.
— Братец Второй, ты что, все годы службы при управе в облаках витал? — с легкой досадой отозвался Хэ Сянья. — Тяжкий недуг и простая царапина — вещи разные! За ссадину тебе и десяти лянов серебра никто не присудит. А если он начнет спорить, стой на своем: дескать, на месте кровью исходил из-за внутренних повреждений, и теперь тебе до конца дней калекой мыкаться. Зарубил себе на носу?
— Братец Второй, ты что, все годы службы при управе в облаках витал? — с легкой досадой отозвался Хэ Сянья. — Тяжкий недуг и простая царапина — вещи разные! За ссадину тебе и десяти лянов серебра никто не присудит. А если он начнет спорить, стой на своем: дескать, на месте кровью исходил из-за внутренних повреждений, и теперь тебе до конца дней калекой мыкаться. Зарубил себе на носу?
Тут до Пан Юя наконец дошло. Этот самый «срок наблюдения» служил надежной защитой для пострадавших — закон давал время проявиться скрытым повреждениям, вроде внутренних кровотечений. Наказание за легкие побои и за увечья разнилось разительно. И пока шло следствие, Пан Юй мог в любой момент пригрозить лавочнику Чжоу внезапным ухудшением своего здоровья, заставив того плясать под свою дудку.
Тут до Пан Юя наконец дошло. Этот самый «срок наблюдения» служил надежной защитой для пострадавших — закон давал время проявиться скрытым повреждениям, вроде внутренних кровотечений. Наказание за легкие побои и за увечья разнилось разительно. И пока шло следствие, Пан Юй мог в любой момент пригрозить лавочнику Чжоу внезапным ухудшением своего здоровья, заставив того плясать под свою дудку.
Наведя порядок в мыслях, Пан Юй твердо кивнул:
Наведя порядок в мыслях, Пан Юй твердо кивнул:
— Коль уж затеяли тяжбу, отступать некуда — только победа. Полагаюсь на вас, братья. Говорите, что делать, а за мной дело не станет.
— Коль уж затеяли тяжбу, отступать некуда — только победа. Полагаюсь на вас, братья. Говорите, что делать, а за мной дело не станет.
Хэ Сянья облегченно перевёл дух. Прежде Пан Юй частенько выкидывал такое, от чего у честных людей волосы вставали дыбом, а уж после того, как его приложили дубиной по макушке, он и вовсе лишился остатков разума — даже бороду подчистую сбрил. Не пойми он сейчас этих тонкостей, стряпчему пришлось бы туго.
Хэ Сянья облегченно перевёл дух. Прежде Пан Юй частенько выкидывал такое, от чего у честных людей волосы вставали дыбом, а уж после того, как его приложили дубиной по макушке, он и вовсе лишился остатков разума — даже бороду подчистую сбрил. Не пойми он сейчас этих тонкостей, стряпчему пришлось бы туго.
— Тогда слушайте, братья, — продолжил Хэ Сянья, понизив голос. — Я тут порасспросил кое кого. Этот Чжоу родом из Шэньси, в наших краях осел всего года два назад. Нрава он бешеного, соседи с ним связываться боятся. Поговаривают, его родня в префектуре Фэнъян тоже торгует писчей бумагой. Глядя на его запасы в лавке да на размер арендованного им заведения, думаю, мы без труда вытрясем из него десятков пять-шесть лянов. А если наляжем как следует, то и всю сотню получить сможем.
— Тогда слушайте, братья, — продолжил Хэ Сянья, понизив голос. — Я тут порасспросил кое кого. Этот Чжоу родом из Шэньси, в наших краях осел всего года два назад. Нрава он бешеного, соседи с ним связываться боятся. Поговаривают, его родня в префектуре Фэнъян тоже торгует писчей бумагой. Глядя на его запасы в лавке да на размер арендованного им заведения, думаю, мы без труда вытрясем из него десятков пять-шесть лянов. А если наляжем как следует, то и всю сотню получить сможем.
Услышав названные цифры, Пан Юй разочарованно вздохнул. За один лишь разрыв помолвки он умудрился выручить больше двадцати лянов, а тут за проломленную голову давали такую малость.
Услышав названные цифры, Пан Юй разочарованно вздохнул. За один лишь разрыв помолвки он умудрился выручить больше двадцати лянов, а тут за проломленную голову давали такую малость.
— Негусто, — обронил он.
— Негусто, — обронил он.
— Негусто?! — вытаращился на него Хэ Сянья. — Да это целое состояние! Или ты, Второй брат, вознамерился вдобавок продать его дочку в кабалу?
— Негусто?! — вытаращился на него Хэ Сянья. — Да это целое состояние! Или ты, Второй брат, вознамерился вдобавок продать его дочку в кабалу?
— Продать девку — мысль неплохая, надо только прицениться... — задумчиво протянул Пан Юй, но тут же спохватился и замахал руками: — Тьфу ты! Не сбивай меня с пути истинного! Я же зарёкся грязными делами промышлять. Да и сколько за неё дадут? Копейки! Я в прежней жизни ворочал миллионами, стану я мараться из-за бабьего товара.
— Продать девку — мысль неплохая, надо только прицениться... — задумчиво протянул Пан Юй, но тут же спохватился и замахал руками: — Тьфу ты! Не сбивай меня с пути истинного! Я же зарёкся грязными делами промышлять. Да и сколько за неё дадут? Копейки! Я в прежней жизни ворочал миллионами, стану я мараться из-за бабьего товара.
Хэ Сянья лишь покачал головой. Прежние «большие дела» Пан Юя сводились к тому, чтобы обобрать какого-нибудь бедолагу на пару медных монет, так что хвастовство названого брата он списал на очередную причуду его помутившегося рассудка.
Хэ Сянья лишь покачал головой. Прежние «большие дела» Пан Юя сводились к тому, чтобы обобрать какого-нибудь бедолагу на пару медных монет, так что хвастовство названого брата он списал на очередную причуду его помутившегося рассудка.
А вот Цзяо Гоцзо кровожадно ухмыльнулся:
А вот Цзяо Гоцзо кровожадно ухмыльнулся:
— Сразу видно хватку нашего Второго брата! И сотни лянов ему мало! Ишь, приблудный пес из чужих краев, а посмел поднять руку на уездного служителя! Мы с этого ублюдка живьем шкуру спустим. Идём, навестим гостя в подземелье да подкинем угольков в его костер.
— Сразу видно хватку нашего Второго брата! И сотни лянов ему мало! Ишь, приблудный пес из чужих краев, а посмел поднять руку на уездного служителя! Мы с этого ублюдка живьем шкуру спустим. Идём, навестим гостя в подземелье да подкинем угольков в его костер.
***
***
Оставив слугу дожидаться на улице, Пан Юй вместе с Цзяо Гоцзо шагнул во внутренний двор уездной управы. Проходя под аркой главных ворот, юноша невольно изумился. По всем правилам, казенные врата должны внушать трепет и подавлять волю всякого, кто дерзнет переступить порог. Однако эти ворота являли собой жалкое зрелище: потрескавшиеся деревянные балки, облупившийся лак на вывесках — словом, нищета и упадок. Поговорка эпохи Мин «чиновник усадьбы не чинит» оправдывала себя в полной мере.
Оставив слугу дожидаться на улице, Пан Юй вместе с Цзяо Гоцзо шагнул во внутренний двор уездной управы. Проходя под аркой главных ворот, юноша невольно изумился. По всем правилам, казенные врата должны внушать трепет и подавлять волю всякого, кто дерзнет переступить порог. Однако эти ворота являли собой жалкое зрелище: потрескавшиеся деревянные балки, облупившийся лак на вывесках — словом, нищета и упадок. Поговорка эпохи Мин «чиновник усадьбы не чинит» оправдывала себя в полной мере.
За воротами тянулась длинная вымощенная плитами дорожка. По правую руку от неё располагалась канцелярия сыщиков, по левую — обитель казенных служителей. Повсюду сновали люди, но большинство мелких сошек и разнорабочих выглядели до того невзрачно и жуликовато, что за версту веяло плутовством. Завидев Пан Юя, никто не спешил раскрывать объятия; иные и вовсе провожали его презрительными взглядами.
За воротами тянулась длинная вымощенная плитами дорожка. По правую руку от неё располагалась канцелярия сыщиков, по левую — обитель казенных служителей. Повсюду сновали люди, но большинство мелких сошек и разнорабочих выглядели до того невзрачно и жуликовато, что за версту веяло плутовством. Завидев Пан Юя, никто не спешил раскрывать объятия; иные и вовсе провожали его презрительными взглядами.
Прямо за постом служителей, в юго-западном углу главного подворья, находилась уездная темница, которую в народе исстари звали Южной тюрьмой. Поскольку Пан Юй до сих пор официально числился на больничном, соваться в глубь управы ему не хотелось — не ровен час наткнешься на старшину или стряпчего по распределению дел, замучаешься потом оправдываться. Поэтому у Парадных ворот спутники свернули налево, прямиком к казематам.
Прямо за постом служителей, в юго-западном углу главного подворья, находилась уездная темница, которую в народе исстари звали Южной тюрьмой. Поскольку Пан Юй до сих пор официально числился на больничном, соваться в глубь управы ему не хотелось — не ровен час наткнешься на старшину или стряпчего по распределению дел, замучаешься потом оправдываться. Поэтому у Парадных ворот спутники свернули налево, прямиком к казематам.
Миновав поворот, Пан Юй упёрся взглядом в глухую стену из серого кирпича. От неё так и веяло могильным холодом. Над кованой дверью чернела надпись: «Тюрьма», над которой скалилась рельефная морда Бианя. Этот мифический отпрыск дракона, как говаривали знающие люди, питал непреодолимую страсть к судебным тяжбам, отчего его лик и красовался на каждых тюремных вратах в Поднебесной. Впрочем, на взгляд Пан Юя, чудище мало чем отличалось от обыкновенного тигра.
Миновав поворот, Пан Юй упёрся взглядом в глухую стену из серого кирпича. От неё так и веяло могильным холодом. Над кованой дверью чернела надпись: «Тюрьма», над которой скалилась рельефная морда Бианя. Этот мифический отпрыск дракона, как говаривали знающие люди, питал непреодолимую страсть к судебным тяжбам, отчего его лик и красовался на каждых тюремных вратах в Поднебесной. Впрочем, на взгляд Пан Юя, чудище мало чем отличалось от обыкновенного тигра.
Возле входа ютился дощатый караульный закуток, перед которым расположились надзиратель и шестеро или семеро его подручных. Физиономии у всех были как на подбор разбойничьи, а в их хриплом смехе сквозила замогильная жуть. В те времена штатных тюремщиков казна содержала мало, зато всякого рода вольнонаемных вышибал крутилось без счета. В богатых уездах вроде Сучжоу число таких костоломов переваливало за сотню; официальных сторожей звали надзирателями, а их подручных — «дикими псами» казематов.
Возле входа ютился дощатый караульный закуток, перед которым расположились надзиратель и шестеро или семеро его подручных. Физиономии у всех были как на подбор разбойничьи, а в их хриплом смехе сквозила замогильная жуть. В те времена штатных тюремщиков казна содержала мало, зато всякого рода вольнонаемных вышибал крутилось без счета. В богатых уездах вроде Сучжоу число таких костоломов переваливало за сотню; официальных сторожей звали надзирателями, а их подручных — «дикими псами» казематов.
У самых дверей на коленях стояла молодая женщина в желтой кофте. Подол её алой юбки широким веером распластался по грязной земле, а рядом стояла плетеная бамбуковая корзина.
У самых дверей на коленях стояла молодая женщина в желтой кофте. Подол её алой юбки широким веером распластался по грязной земле, а рядом стояла плетеная бамбуковая корзина.
— Сжальтесь, господа хорошие, — взмолилась она, утирая слезы. — Позвольте хоть какую-то снедь батюшке передать!
— Сжальтесь, господа хорошие, — взмолилась она, утирая слезы. — Позвольте хоть какую-то снедь батюшке передать!
Услышав этот голосок, Пан Юй мгновенно сообразил, кто перед ним.
Услышав этот голосок, Пан Юй мгновенно сообразил, кто перед ним.
«Это же дочка лавочника Чжоу!»
«Это же дочка лавочника Чжоу!»

Комментарии

Загрузка...