Кивнув, Ле Синьжань жадно, один за другим, сделал несколько больших глётков густого супа. В животе мгновенно потеплело, сверху донизу разлился приятный жар, и всё тело наполнилось непередаваемым блаженством.
Опустив опустевшую до последней капли пиалу, Ле Синьжань сам по себе потянулся за жидкой кашей.
Заметив, что по густой белой рисовой каше плавают зелёные крупинки лука, он помешал её ложкой и к своему удивлению обнаружил там кусочки мяса и измельчённые овощи. Глубоко наклонившись, он шумно втянул носом воздух и восхищённо вздохнул:
— Какая же ароматная каша!
— Раз пахнет — ешь до конца. — Увидев ребячливые движения Ле Синьжаня, Сяо Цзе слегка улыбнулся в уголках рта.
— Конечно, я умираю с голоду! — бросил Ле Синьжань и принялся за кашу. Не прошло и мгновения, как пиала снова опустела.
— Очень вкусно, а мастерство местного трактирщика вовсе неплохо! — довольный Ле Синьжань опустил пиалу и с улыбкой посмотрел на Сяо Цзе.
— Ладно, отдохни ещё немного, а вечером я снова зайду проверить твой пульс. — С этими словами Сяо Цзе убрал низкий столик вместе с посудой и вышел за дверь. Ночь прошла без сновидений, Ле Синьжань спал очень крепко.
Ещё вчера вечером Сяо Цзе приходил, чтобы прощупать ему пульс, и сказал, что после отдыха всё пройдёт без следа. Хорошенько выспавшись, проснувшийся Ле Синьжань чувствовал, как в теле прибавляется сил, а дух его необычайно бодр.
Перевернувшись и спустившись с кровати, он набрал воды, умылся и приготовился спускаться вниз на завтрак.
Едва отворив дверь, он увидел во втором этаже хлопочущего трактирщика. Ле Синьжань с улыбкой шагнул вперёд и поприветствовал его:
— Эй, хозяин, а те двое господ уже встали?
— Нет ещё. Вашбродь, вы поднялись раньше всех, — торопливо ответил трактирщик.
Затем он участливо поинтересовался:
— Как ваше благородие, полегчало?
— Уже лучше. — Ле Синьжань опустился на стул и снова сладко потянулся: — Но откуда ты знаешь, что я хворал?
— Ох, вчера перед тем, как отправиться на рынок за провизией, тот господин в чёрном спустился вниз и попросил имбиря, чтобы сварить вам отвар. Но я спешил уйти, поэтому позволил господину повозиться самому. Если подумать, мне даже как-то неловко, — признался трактирщик.
— Хочешь сказать, имбирный отвар и рисовая каша — не твоих рук дело? — широко раскрыл глаза Ле Синьжань.
Кивнув, трактирщик ответил:
— Во всяком случае, отвар точно варил не я. А уж насчёт рисовой каши и вовсе не ведаю. Я ушёл спозаранку, наверное, это тот господин приготовил.
При мысле о том, что Сяо Цзе лично стоял у плиты и варил для него лечебный отвар и кашу, на сердце у Ле Синьжаня стало тепло.
Вспомнив, что все три года учительствования в школе он всегда был одинок. Родители и родные жили в других краях, и если он изредка заболевал, то тянул до последнего, и почти никогда не находилось человека, который сварил бы ему лекарство или кашу и проявил такую чудную заботу.
Размышляя об этом, Ле Синьжань невольно тронул уголки рта лёгкой, тёплой улыбкой, затаив в глубине души смутное чувство благодарности к Сяо Цзе.
Лишь к концу часа чэнь Ли Бай вернулся на постоялый двор, навьючив два больших бурдюка с вином. Дождавшись, пока они с Сяо Цзе позавтракают и захватят в дорогу лепёшки да прочей сухой провизии, троица наконец тронулась в путь, взяв курс на северные рубежи.
По-прежнему на двоих конах и одном осле. Впрочем, сегодня «навыки верховой езды» у Ле Синьжаня были уже получше, а ослик за сутки отдыха тоже набрался сил, задорно взмахнул всеми четырьмя копытами и резво поскакал вперёд, наконец-то позволив отряду заметно прибавить в скорости.
Прошагав всё утро, они увидели, что большая дорога становится всё уже. Сяо Цзе натянул поводья, обернулся к спутникам и произмолвил:
— Тайбай, Синьжань. Здесь большак заканчивается, и дальше путь лежит через вон ту гору.
Проследив за указанием Сяо Цзе, Ле Синьжань и Ли Бай устремили взоры вдаль. Бесконечная цепь гор скрывалась за зеленью диких зарослей, и до конца широкого тракта оставалось от силы пара-тройка ли пути.
У людей древности не было возможности пробивать в горах туннели, так что если на пути большака вставала возвышенность, холм поменьше еще можно было обойти. Но перед лицом столь протяженного и непрерывного горного хребта оставалось лишь перевалить через него, чтобы продолжить путь.
Делать было нечего, троице пришлось добраться до подножия горы, погрызть сухой провизии и приготовиться заночевать прямо на месте, а ранним утром следующего дня перевалить через гору. В конце концов, в горах не было постоялых дворов, где можно было бы приютиться, да и глубокой ночи здесь оставаться небезопасно.
Сгрызя пару лепёшек, Ле Синьжань ел без всякого аппетита.
Заметив, что Ле Синьжань приуныл, Сяо Цзе не удержался от заботливого вопроса:
— Что такое, нездоровится?
Подняв глаза и встретив встревоженный взгляд Сяо Цзе, Ле Синьжань вспомнил то согревающее чувство заботы на постоялом дворе и одарил Сяо Цзе ласковой улыбкой:
— Всё в порядке, просто не привык вот так есть сухие лепёшки, всё кажется, что они слишком сухие и в горло не лезут.
— Вина хочешь? — услышав это, Ли Бай протянул бурдюк.
— С удовольствием, — Ле Синьжань машинально принял бурдюк. Небрежно отерев рукавом горлышко, он сделал несколько жадных глётков прямо из горла...
Увидев, что Ле Синьжань совсем не похож на обычных дочерей Великой Тан и ведет себя столь непринужденно и развязно, Ли Бай рассмеялся:
— Синьжань, уж не прижилась ли у тебя привычка носить мужские одежды? Даже манеры совсем как у парня.
Вернув Ли Баю бурдюк, Ле Синьжань смахнул с уголков губ капли вина и беззаботно бросил:
— В глуши и на дикой природе — мне еще перед каждым глотком церемониться и искать глиняный черепок, чтобы в него наливать?
— Синьжань не похожа на обычных девиц. Тайбай, ты уж не взыщи. Когда она занималась с мечом в моём Зале Луншоу, то после тренировки даже приложилась прямо к моей чайной чашке, — покачав головой, добавил Сяо Цзе.
— Да это всё потому, что девчонка Фэнь Дай слишком уж ворчливая, а я после тренировки с мечом ужасно хотел пить! — Сама того не зная почему, под словами Сяо Цзе Ле Синьжань слегка покраснел и поспешил оправдаться.
С наступлением сумерек в горах воцарилась глубокая тишина. Лишь изредка доносился чей-то звериный рык, от которого становилось не по себе.
К счастью, еще в сумерках Ли Бай и Сяо Цзе насобирали хвороста и развели костер, разогнав холод и мрак. Усевшись вокруг огонька и передавая по кругу бурдюк Ли Бая, трое непринужденно беседовали, придавая ночлегу особое очарование дикой природы.
— Ли Бай, выдай-ка нам стихотворение под стать моменту, — обратился к нему Ле Синьжань.
— Нет-нет-нет, поэтическое вдохновение посещает меня лишь в сильном хмелю. А сейчас, в таком пресном состоянии, стихов не сложить, — помотав головой, отказался Ли Бай.
— Тц, жадина, — надув губки, тихо пробормотал Ле Синьжань.
— Синьжань. — Сквозь языки пламени глядя на сидящего напротив Ле Синьжаня, который полулежал, прислонившись к стволу дерева, Сяо Цзе небрежно произнёс: — В тот день мне посчастливилось увидеть, как ты танцуешь вместо Лю Ци — вышло весьма недурно. Я вспомнил твои слова о том, что ты еще и петь умеешь. Ночь длинная, почему бы тебе не исполнить что-нибудь, заодно и развеселимся.
— А вот и нет, Сяо Цзе, ты сначала сыграй мне на листочке, тогда я и спою, — хитро моргая, с лукавой улыбкой ответил Ле Синьжань.
— И по рукам! Если государственный наставник изволит сыграть, а Синьжань — запеть, я, Ли, тут же сочиню стихотворение в поддержку, ха-ха! — звонко рассмеялся Ли Бай.
— Ладно. — Сяо Цзе поднял глаза, окинул взглядом свисавшие сверху ветви, поднялся и сорвал узкий, слегка удлиненный листок.
— Что сыграть? — спросил Сяо Цзе.
Ле Синьжань покачал головой — он понятия не имел, какие вообще мелодии в ходу в эту эпоху.
— Пожалуй, пусть государственный наставник исполнит Небесную Деву... тьфу, Небесную Деву... Тьфу ты, пусть сыграет Юлань, — глядя в ночное небо, с глубоким чувством произнес Ли Бай: — В такую глухую ночь музыка как нельзя лучше передает чистую и безмятежную суть Юлань.
— Хорошо. — Сяо Цзе кивнул, тщательно отер листок и, поднеся к губам, затянул неторопливую мелодию.
Звук, извлекаемый из листа, звучал звонко и пронзительно, сменяясь тоскливыми, заунывными переливами, что струились и вились среди пустых горных предгорий и рощ, поистине рождая ощущение одинокого цветка орхидеи в пустом ущелье.
Молча впитывая плывущую над ухом мелодию и наблюдая сквозь пляшущие языки костра за Сяо Цзе, Ле Синьжань погрузился в задумчивость.
Чуть приподнятые голова и шея, отрешенный взгляд, устремленный вдаль, и неизбывная печаль на челе... Сейчас Сяо Цзе казался на удивление хрупким, словно обладал душой ранимой до крайности, чувствительной и полной тревог.
Когда мелодия смолкла, подножие горы вновь погрузилось в мертвенную тишину.
— Мелодия и впрямь прекрасна, но почему от нее веет такой тоской? — покачал головой Ле Синьжань, чувствуя, как звуки музыки растревожили его собственное сердце.
Перехватив у Ли Бая бурдюк, Сяо Цзе сделал глоток и негромко пояснил:
— В Ши Цзин сказано: Конфуций странствовал по Царствам, но ни одно из них не пожелало доверить ему власть. Возвращаясь обратно, он узрел расцветшую в глухом ущелье орхидею и с горечью изрек: Орхидеи — царицы благоуханных цветов, но ныне они прозябают среди сорной травы, совсем как добродетельные мужи, рожденные в неблагоприятную пору, после чего взял цинь и сочинил мелодию Юлань.
Судьба Ли Бая до странного напоминала то, о чем говорил Сяо Цзе, так что неудивительно, что поэт сам попросил эту песнь. Глядя на опустившего голову и пьющего Ли Бая, Ле Синьжань чуточку лучше понял его состояние.
— Ну же, пейте, пейте, хватит нам всем предаваться унынию! — вдруг встрепенулся Ли Бай и громко произнес это с уже заметным хмельным туманом в глазах.
— Ли Бай, хотя... — Ле Синьжань перехватил поднятый Ли Баем бурдюк, отер горлышко, но пить не стал, а выдержав паузу, продолжил: — Хотя до уровня Конфуция тебе еще далеко, всё же незачем всякий раз воображать себя непризнанным гением в образе той самой орхидеи.
— Насчет непризнанного гения — раньше такое и впрямь таилось в сердце, — подняв глаза на Синьжаня, тихо промолвил Ли Бай: — Но в тот день, когда ты меня вразумил, я твердо решил вернуться в Чанъань, и теперь мне уже не до того...
— Вот и ладно. — Почувствовав, что при внешне спокойных словах Ли Бая настроение у того явно не то, Ле Синьжань оставалось лишь поддержать разговор и бросить взгляд на Сяо Цзе.
Сяо Цзе понял намек Ле Синьжаня, лишь молча кивнул, убрал листок и, подняв глаза, ободряюще посмотрел на него, давая понять, что переживать не стоит.
— А ты ведь так и не спел, — полузакрыв пьяные глаза, с красивым изгибом губ протянул Ли Бай.
— Эм... Ладно, а что мне спеть? — Ле Синьжань сходу не мог припомнить ни одной подходящей песни.
— Что душа пожелает... — С этими словами Ли Бай, казалось, смертельно устав, вновь медленно смежил веки.
Глядя на захмелевшего Ли Бая, Ле Синьжань вдруг вспомнил некогда любимую им онлайн-игру Мечты Цзянху и чудесную песню Небесная Дева, звучавшую в финальных титрах.
Сглотнув слюну, Ле Синьжань поднял глаза на безмятежный горный лес и усыпанное мириадами звёзд ночное небо. Освежив в памяти слова, он чуть приоткрыл нежные губы и запел тихим, плавным голосом:
Дева чиста, словно снег иль лед, в мир смертных спустилась с небес,
Впервые ясны очи встретил у озера Сицзы в затишье небес.
Правду иль ложь не постичь, всё кругом лишь обманчивый дым.
Море любви, океан горьких слез, дуновения ветра и призрачный грех...
С мечом и с вином по Цзянху пролегал мой тернистый путь,
Сколько обид и былых страстей растворилось в пьянящем сне...
Вдруг оглянувшись назад, понимаешь: всё в мире лишь тлен.
Множество занавесей, сосен ряды, цепи далёких вершин да глухой перезвон колоколов...
Цепи далёких вершин да глухой перезвон колоколов...
Сама по себе мелодия Небесной Девы отличалась глубокой архаичностью, а в сочетании с чуть хрупким, нежно-сладким женским голосом Ле Синьжаня она до предела выразила широкий, вольный дух странников Цзянху, готовых вечно скитаться по свету.
Неудивительно, что когда Ле Синьжань допел строки про С мечом и с вивом по Цзянху пролегал мой тернистый путь, сколько обид и былых страстей растворилось в пьянящем сне, в глазах Ли Бая блеснул яркий свет, и душу захлестнуло невыразимое чувство.
— Достойная родственная душа... — тихо выдохнул Ли Бай: — Синьжань, ты — женщина, но почему в тебе есть нечто такое, что заставляет меня без памяти стремиться назвать тебя родственной душой?
— А разве верная подруга не годится? — усмехнулся Ле Синьжань.
— Нет, — негромко ответил Ли Бай: — Мне не нужна просто верная подруга... Но иметь такую понимающую женщину, как Синьжань, в жёнах — какое же это блаженство!
— Ах ты, Ли Бай! — Услышав из уст Ли Бая словно бы ухаживания, Ле Синьжань спародировал привычное для Ан Лю презрительное фырканье: — Да ты напился! Как ты можешь говорить такое женщине! Смотри, как бы тебя в свиную шкуру не зашили и в реку не бросили!
Ли Бай тоже понял, что Ле Синьжань пародирует Ан Лю, вскинул голову в смехе, после чего тихонько сполз по стволу дерева, к которому прислонялся. Примостившись наклонно у огромного валуна, он окончательно погрузился в глубокий сон.
Посмотрев на спящего Ли Бая, Ле Синьжань покачал головой и пробормотал:
— Так напиваться — глядишь, однажды и вправду в вине утонешь.
Однако Ли Бай уже не мог расслышать его слов и вскоре затянул тихое сопение, судя по всему, заснув мертвецким сном.
— Песня и впрямь прекрасна. Из вашей ли она эпохи? — неожиданно подал голос Сяо Цзе.
Подняв глаза и встретив взгляд Сяо Цзе сквозь пламя костра, Ле Синьжань кивнул:
— Эту песню я услышал из одной игры, в которую играл раньше. Мне очень нравится рыцарский дух Цзянху, переданный через нежный женский голос. Создается ощущение, что у любого истинного героя обязательно должна быть возлюбленная. И даже скитальческая жизнь с мечом наперевес в таких краях покажется невероятно прекрасной...
Заметив мечтательное выражение в глазах Ле Синьжаня, Сяо Цзе мягко спросил:
— А ты... согласился бы разделить скитальческую жизнь с любимым человеком?
Тяжело кивнув, Ле Синьжань ответил:
— Конечно. Если в сердце живет любовь, разве станут волновать какие-то трудности?
— Тогда... ради возлюбленного ты смог бы отказаться от шанса вернуться? — неожиданно бросил Сяо Цзе.
Не ожидав подобного вопроса, Ле Синьжань замер, ошеломленно глядя в глаза Сяо Цзе, и лишь спустя долгое время вымолвил:
— Я не знаю... Наверное...
Ощутив, как в голову вновь закрадывается назойливое чувство раздражения, Ле Синьжань покачал головой и пробормотал про себя:
— Разве не проще просто стараться не влюбляться ни в кого в этой эпохе?
— Вот как... — Сяо Цзе то ли переспросил, то ли обратился к самому себе. Сделав еще глоток из бурдюка Ли Бая, он вместе с Ле Синьжанем снова погрузился в раздумья.
Лишь треск сухих сучьев в костре время от времени нарушал тишину. Из-за того, что и Ле Синьжань, и Сяо Цзе хранили молчание, у подножия горы стало чересчур тихо.
Сладко потянувшись, Ле Синьжань увидел, что Сяо Цзе уже прикрыл глаза, и тоже заворочался, подыскивая местечко поудобнее, чтобы прилечь.
В то время как Ле Синьжань и Ли Бай уже заснули, Сяо Цзе вновь медленно приоткрыл глаза.
С глубоким, исполненным неизъяснимой меланхолии выражением во взгляде он закинул голову, устремив взор на усыпанное звездами ночное небо, и погрузился в какие-то свои думы.
Посмотрев в небо некоторое время, Сяо Цзе перевел взгляд на мирно спящих Ли Бая и Ле Синьжаня, после чего остановил его на последнем.
Спавший Синьжань слегка надул губы, сохраняя совершенно невинное выражение лица. Время от времени он тихонько мычал или ворочался с боку на бок, видимо, чувствуя себя не слишком удобно.
На губах Сяо Цзе заиграла едва заметная улыбка, и в мыслях пронесся вздох: в той эпохе ей уже стукнуло двадцать четыре-двадцать пять, а попав сюда, она душой осталась такой же чистой и незрелой, как и с виду.
Впрочем, Сяо Цзе давным-давно заметил общую черту, роднившую ее с двумя предыдущими святыми. Поскольку они не принадлежали к этому миру, от каждой из них исходило какое-то особенное притяжение. Стоило сблизиться с ними хоть ненамного, как ты невольно оказывался под властью этой неведомой силы.
Особенно для мужчин — это ощущение, кардинально отличное от общения с обычными девушками, оказывалось настолько сильным, что заставляло тебя вновь и вновь искать разгадку, всё глубже погружаясь в пучину влечения...
И всё же она словно бы отличалась от тех двух Ле Синьжаней. Она умела владеть мечом, могла распознать Девять Драконов и Четырех Фениксов — точь-в-точь как та, другая, триста лет назад. В ней таилось куда больше загадок и куда больше поводов для его собственного доверия. Прямо как в той «Небесной Деве» из ее песни: дева из снега и льда, сошедшая в мир смертных, чья истинная суть неуловима, словно зыбкая тень.
Как пелось в песне Синьжаня, здесь были и любовь, и ненависть, но вместе с тем проскальзывало нечто ускользающее, словно легкий ветерок, то, что невозможно ни постичь до конца, ни сбросить со счетов. Разве не точную копию этой холодной девы являла она собой? Столь же одинокую и отстраненную; перед лицом любых кровопролитий и потрясений та третья в его трех жизнях памяти всегда оставалась безмолвной, точно нереальное видение.
Зато почивающий перед ним Ле Синьжань отличался от той женщины. Более простой, более капризный, зато несравненно более живой и интересный. Любуясь ею, Сяо Цзе невольно вздохнул, и стоило ему вспомнить о чем-то, как брови снова сошлись на переносице.
Утром сон Ле Синьжаня прервал непрекращающийся птичий галдеж.
Протяжно зевнув, он открыл глаза и обнаружил, что ни Ли Бая, ни Сяо Цзе поблизости нет. Лишь догорающий костер по-прежнему источал волны тепла.
Торопливо поднявшись, Ле Синьжань разгладил помятый за ночь подобие подола юбки и громко позвал Сяо Цзе с Ли Баем. Однако в ответ, кроме настойчивого птичьего кукования, по-прежнему никто не отзывался.
Подхватив лежавший рядом пружинный меч и засунув его за пояс, Ле Синьжань внимательно всмотрелся в следы на земле и решительно направился по ним в юго-западную сторону. Едва обогнув песчаный холм, он уловил доносящиеся негромкие голоса Сяо Цзе и Ли Бая.
— Государственный наставник, скажите на милость, вы и впрямь хотите подвергнуть Синьжань такой опасности?
— Раз Синьжань — святая, это ее неизбежный долг.
— Но неужели вам, наставник, не жалко ее?
— Когда на кону столь великое дело, имею ли я право выбирать?
— И всё же Синьжань она...
— Ладно, ступай свари из этой рыбы похлебку, подкрепимся и тронемся в путь пораньше.
Ни один из них не догадывался, что содержание их беседы от начала и до конца услышал притаившийся за холмом Ле Синьжань.
Ангел с улыбкой в сорок пять градусов смотрит на всех великих авторов, смиренно выпрашивая рекомендации и билетики!
Устроившись в стороне, Ле Синьжань молча наблюдал за оживленной беседой Ли Бая и Сяо Цзе. На вид он казался совершенно спокойным, но в душе всё еще держал обиду на их недавний разговор.
В памяти всплыли слова Ли Бая о том, жалко ли Сяо Цзе девушку, и невнятный ответ самого Сяо Цзе о том, что он не вправе выбирать...
Погрузившись в собственные мысли, он вдруг уловил нос густой, манящий аромат. Подняв голову, Ле Синьжань понял, что запах идет от костра, у которого возились Сяо Цзе с товарищем. Уткнувшись носом в ладонь и потирая пустой желудок, Ле Синьжань с трудом сглотнул слюну.
— Синьжань, рыбный суп поспел, иди к нам, — позвал Ли Бай.
— Иду, — услышав зов, Ле Синьжань поспешно поднялся и направился к ним, отбросив прочие тревоги.
— Наставник, это вам, — протянув одну пиалу Ле Синьжаню, Ли Бай подал вторую Сяо Цзе.
— Благодарю. — Сяо Цзе отложил ветку, которой ворошил угли, и принял пиалу.
Молча переводя взгляд с одного на другого, Ле Синьжань чувствовал: что-то здесь не так. Раньше в словах и поведении Сяо Цзе постоянно сквозило недовольство Ли Баем, да и держался он с поэтом довольно холодно. Ли Бай же — тот вообще был бесстрашным бродягой, который ни перед кем не станет так стелиться. С чего это они, стоило им сходить за рыбой, стали такими закадычными приятели?
— Эй, вы двое, когда ходили за рыбой, часом ничего не случилось? — не выдержав, спросил Ле Синьжань.
Переглянувшись, Ли Бай и Сяо Цзе синхронно покачали головами:
— Просто поговорили, ничего особенного не произошло.
— По вашим физиономиям видно, что тут нечисто, — не добившись ответа, Ле Синьжань уныло уткнулся в свою пиалу с супом.
Но стоило супу коснуться губ, как Ле Синьжань едва его не выплюнул:
— О небеса! Этот суп так заманчиво пах, но во рту от него сплошная тина!
— В диких местах... рад и тому, что удалось добыть, придется потерпеть, — вскинув голову, с легкой улыбкой произнес Сяо Цзе, глядя на комично скорчившуюся гримасу Ле Синьжаня.
— Ли Бай, давай сюда свой бурдюк! — Ле Синьжань вскочил на ноги и без лишних слов отобрал у обоих пиалу с супом, вылив всё обратно в котелок.
Взяв бурдюк Ли Бая, он понюхал содержимое, плеснул немного вина в котелок, а затем достал захваченную Сяо Цзе грубую соль и бросил щепотку внутрь. Помешивая варево на медленном огне, Синьжань слегка взбил суп, после чего вновь налил две пиалы и протянул мужчинам.
Стоило сделать глоток, как Сяо Цзе с удивлением понял, что вкус и впрямь стал гораздо насыщеннее и слаще, а затхлый привкус рыбы почти полностью исчез:
— Синьжань, знал бы я раньше — сразу бы доверил стряпню тебе.

Комментарии

Загрузка...