Семья Янь Сун захватила власть, Цю Луань пошёл на повышение — в Великом Мин начиналась смутная эпоха.
Цзэн Чунь уже давно исподволь начал подготовку. Однако из трёх армий, которыми он изначально планировал завладеть, двумя управлять не получалось вовсе: приграничные войска Сюаньфуского гарнизона и Цзичжоуского гарнизона ему не подчинялись, так что оставалось рассчитывать лишь на самый крупный среди пограничных гарнизонов — Ляодунский.
В двадцати пяти гарнизонных округах Ляодуна числилось четырнадцать тысяч полностью укомплектованных военных поселенцев. Если бы удалось вышколить хотя бы половину, их численности было бы почти достаточно.
Проблема заключалась в том, что Ху Цзунсянь не слишком умел бороться с татарской конницей. Нахмурившись и немного подумав, он всё же прямо сказал:
— Бочжун, татарская конница носятся быстрее ветра, в таком гористом краю, как Шаньси, пехота за ними угнаться не может, а на равнинах вокруг Столицы царит сплошная гладь — как нам пехотой против конницы воевать?
Это действительно была проблема. Даже подготовив огнестрельное оружие, нужно ведь сначала догнать вражескую конницу! Если они вообще не станут вступать в бой, а будут лишь носиться повсюду да грабить, как за ними угнаться?
Ляодунская конница угнаться бы смогла, но выучить хотя бы две тысячи человек за короткий срок — уже удача, потому что боевых коней не хватало.
Вопрос в том, что бросать две тысячи новоиспечённых ляодунских всадников в погоню за десятками тысяч татарских кавалеристов — значит даже при условии, что удастся их настигнуть, просто отправить людей на съедение врагу!
Цзэн Чунь подумал и решительно перевёл взгляд на Юй Даю и Лу Тана.
Его смысл был прост: тот из вас, у кого есть способ, отправится в Ляодун.
Лу Тан тоже нахмурился, погрузившись в раздумья — очевидно, хорошего решения он тоже не придумал.
Юй Даю же без малейшей суеты произнес:
— Мы можем использовать боевые колесницы против конницы. Колесницы не только могут везти пехотинцев, но и способны выстраиваться в заслоны, преграждая путь кавалерии. Пусть запряженные лошадьми повозки не столь быстроходны, как конница, но мы отлично знаем окрестности Столицы, а чужаки — нет, они могут только метаться повсюду. Нам будет несложно настигнуть их, используя знание местности.
Боевые колесницы против конницы — неплохой выход, к тому же на них можно перевозить огнестрельное оружие.
Цзэн Чунь немного подумал, слегка кивнул и сказал:
— Брат Жучжэнь, отправляйся в Ляодун первым, чуть позже мы перебросим к тебе генерала Юя в помощь. Кроме того, мы постепенно переправим туда пятьсот ремесленников — изначально они предназначались для создания повозок под уголь, но ты вели им сделать побольше боевых колесниц и посади на них натренированную пехоту. Возражений нет?
Ху Цзунсянь призадумался, но всё же нахмурился:
— Для изготовления боевых колесниц нужны материалы, на это, боюсь, потребуется немало серебра.
Разве зарабатываю я деньги не для того, чтобы взращивать собственную силу?
Цзэн Чунь ответил без колебаний:
— Сколько нужно серебра, говори.
Ху Цзунсянь прикинул:
— Древесину и железо я, пожалуй, смогу раздобыть. Но даже при этом, думаю, понадобится по меньшей мере около десяти тысяч лянов серебра.
Это не такая уж большая проблема.
Цзэн Чунь кивнул без малейших сомнений:
— Хорошо, я буду ежемесячно пересылать тебе по тысяче лянов.
Дальше предстояло зарабатывать деньги на продаже угля.
Цзэн Чунь снова обратился к Шэнь Ляню:
— Дядя Шэнь, обсудите с дядей Лу вопрос об отправке младших чинов Элитной гвардии (Цзиньивей) во все уголки Великой Мин, чтобы взять под контроль и вести дела на местных угольных шахтах. Прежний бизнес пока поддерживайте как есть, а я потом распоряжусь, чтобы Ханьвэнь направил местных ремесленников помогать вам делать угольные брикеты и печи. Это можно внедрять постепенно, спешить некуда.
Он уже обдумал всё: использовать уголь для варки стекла, превращая дешёвый уголь в диковинное по тем временам стекло. Тогда за счёт угля можно забирать деньги у простых простолюдинов, а за счёт стекла — безжалостно обдирать богатеев. Когда эти два дела мало-мальски разовьются, зарабатывать по несколько миллионов лянов в год окажется проще простого.
Вся сложность заключалась в том, что он сам не слишком чётко представлял, как именно варить стекло, поэтому мог лишь отправлять ремесленников на поиски самых разных материалов, похожих на стекло, и обжигать их один за другим.
На это уходило немало времени. Он попросил о помощи сановников и титулованную знать, распределив Юй Даю, Лу Тана и Ли Чжэня по Ляодуну, Хэцзяньфу и Баодинфу соответственно, а сам тем временем вместе с мастеровыми продолжал без устали обжигать самые разные стеклоподобные материалы. Не успел он оглянуться, как пролетело больше месяца.
К этому моменту поползли слухи о том, что наследный принц вскоре должен пройти обряд надевания головного убора совершеннолетия, и в душе Цзэн Чуня зародилась смутная тревога.
Беспокоился он вовсе не за Ли Шичжэня, поскольку тот покинул Императорскую академию медицины почти за год до срока и был совершенно непричастен к этой истории.
Но как быть с его собственным отцом?
Его батюшке сейчас никак нельзя отсиживаться в стороне! Если тот вдруг решит сослаться на недомогание и не явится во дворец в те самые дни, когда у наследного принца будет проходить церемония, Цзяцзин непременно заподозрит неладное. Разве бывают в поднебесной такие совпадения?
Весь год у тебя всё было в порядке, ты неизменно нёс службу при дворе, и надо же такому случиться — именно в те дни, когда умирает сын Сына Неба, тебя как раз не оказывается на месте! Если тут не возникнет вопросов, это покажется странным.
Раз отцу не спрятаться, оставалось лишь делать вид, будто он ничего не ведает.
Но стоит ли в таком случае открывать отцу правду?
Цзэн Чунь долго сомневался, но в конце концов утром накануне церемонии совершеннолетия наследного принца с предельно сосредоточенным видом обратился к родителю:
— Отец, мне нужно сказать тебе кое-что очень важное.
Что на этот раз задумал этот сорванец?
Цзэн Сянь с любопытством осведомился:
— В чём дело? О чём речь?
Цзэн Чунь тут же подался вперед и шепнул на ухо:
— Отец, наследный принц внезапно сконмчатся на третий день после церемонии совершеннолетия. Просто знай это, никому не говори и в те дни береги себя.
А!
Разве такое бывает?
А ведь наследный принц — славный, послушный и разумный мальчик.
Цзэн Сянь на мгновение остолбенел, а затем с глубокой тревогой на лице спросил:
— Неужели его никак не спасти?
Цзэн Чунь настойчиво затряс головой:
— Отец, даже не думай пытаться его спасти, спасения действительно нет.
Церемонию совершеннолетия наследного принца обставили с поистине грандиозной пышностью, поскольку Цзяцзин желал привлечь наследника к государственным делам.
Цзяцзин действительно питал величайшую благосклонность к наследному принцу Чжу Цзайчжи. В «Священных записях императора Ши-цзуна Великой Мин» сохранилась запись о том, как он отзывался о Чжу Цзайчжи в ту пору: принцу исполнилось тринадцать, и пришло время постепенно приобщать его к обязанностям преемника. Потому он и повелел ведомствам провести обряд совершеннолетия по обычаю. Кто же мог знать, что принц превзойдет смертных и так внезапно уйдет? К тому же к мирской суете он питал полное отвращение, ни к чему не проявляя праздного интереса, и веял от него истинно бессмертный дух. И вот теперь — такое.
Смысл его слов сводился к тому, что наследник хорош собой, и государь намерен как следует его выпестовать, дабы тот в качестве преемника участвовал в управлении страной.
Иными словами — провести обряд совершеннолетия, сформировать окружение наследника и позволить ему наблюдать за государственными делами и участвовать в них.
Янь Сун и Сюй Цзе тоже понимали, насколько высоко Цзяцзин ценит наследного принца Чжу Цзайчжи, а потому на время отложили распри и всеми силами сосредоточились на подготовке к церемонии.
Пятнадцатое число третьего месяца двадцать восьмого года правления Цзяцзин: наследник проходит обряд совершеннолетия, Цуй Юань везет верительные грамоты и председательствует на церемонии, Янь Сун произносит хвалебные речи, а Сюй Цзе оглашает императорский указ с наставлениями. Шестнадцатого числа принцу надевают головной убор, а чиновники всех рангов у ворот Фэнтяньмэнь совершают обряд из пяти поклонов и трёх земных поклонов.
Всё шло своим чередом, и принц выглядел так, будто не подозревал ни о чём дурном.
Ранним утром семнадцатого дня третьего месяца сердце Цзэн Сяня колотилось от дурных предчувствий; ему едва ли не страшно было ступать на порог императорского дворца. Но делать было нечего — приходилось идти туда с замирающим сердцем.
Ранним утром того дня Цзяцзин как раз удалился во внутренние покои для занятий самосовершенствованием. Цзэн Сянь в тревожном ожидании стоял во внешнем зале, не зная, как поступить, когда к нему стремглав подбежал евнух и выпалил стоящему у дверей Хуан Цзиню:
— Евнух Хуан, наследному принцу худо!
Конец: внезапная смерть означает, что уйти из жизни предстоит очень быстро!
Услышав это, Цзэн Сянь почувствовал, как сердце рухнуло куда-то вниз.
Хуан Цзинь, однако, засомневался, но всё же шагнул внутрь и осведомился:
— Господин Цзэн, стоит ли докладывать об этом Его Величеству прямо сейчас?
В исторических хрониках Цзэн Сяня в этот момент рядом не было, да и Хуан Цзинь не осмелился бы потревожить Цзяцзина во время медитации, а потому тот узнал обо всём лишь после того, как наследник испустил дух.
Цзэн Сянь подумал, что раз уж принц при смерти, отцу с сыном следует увидеться в последний раз, и потому всё же решительно кивнул:
— О столь великой беде необходимо доложить Его Величеству.
Заметив, что тот, сказав это, остался стоять на месте, Хуан Цзиню оставалось лишь на цыпочках проскользнуть внутрь и с опаской произнести:
— Ваше Величество, наследный принц занемог.
Цзяцзин при этих словах резко распахнул глаза и отрывисто бросил:
— Быстро, подать паланкин, в Цыцингун!
В этот день у него у самого на душе скребли кошки, хотя он и не ведал причин.
Услышав теперь, что принцу нездоровится, он ощутил, как тяжелое предчувствие сдавило грудь.
Не может быть, не может быть, не может быть!
Твердя это про себя, он торопил евнухов, несших паланкин. Хуан Цзинь и Цзэн Сянь бежали следом, запыхавшись, и наконец дворец Цыцингун предстал перед глазами.
В этот самый момент лежавший на постели в беспамятстве наследный принц Чжу Цзайчжи внезапно открыл глаза, собрал последние силы, приподнялся и медленно поджал под себя ноги.
Придворные лекари при виде этого переменились влице, потеряв всякий человеческий облик.
Это же... вспышка перед уходом!
Цзайчжи, что с тобой?
В эту секунду Цзяцзин влетел в покои во весь опор.
Заслышав голос, наследный принц Чжу Цзайчжи озарил лицо улыбкой. С превозмогающим всё умиротворением взглянув на отца, он оперся руками о постель и, вложив остаток сил в поклон, промолвил:
— Отец-император, сын ваш уходит.
— Нет!
Испустив отчаянный вопль, Цзяцзин спотыкаясь подбежал к ложу, подхватил тело принца на руки и задрожавшим голосом закричал:
— Цзайчжи, Цзайчжи, опомнись! Очнись же!
Но Чжу Цзайчжи уже не дышал и, разумеется, не мог пробудиться.
Цзяцзин дрожащей правой рукой поднёс ладонь к его носу, силясь поймать дыхание, а мгновением позже, словно обезумев, воззрился в небеса и испустил безумный крик:
— За что?! Почему?! Почему?!
Закончив кричать, он залился горючими слезами.
Если рассуждать на языке той эпохи, пожалуй, это была кара — возмездие за невинно пролитую кровь верных подданных!
С кончиной наследника Цзяцзин словно сошел с ума.
Он отдал приказ выволочь всех находившихся там лекарей и предать мечу, то же самое велел сделать с теми, кто дежурил в тот день, но отсутствовал; главу Императорской академии медицины и всех старших врачей отстранили от должностей и отдали под суд.
С той поры он перестал доверять медикам, а на устах у него зачастила одна и тех же фраза: «Эта банда бездарных лекарей не способна исцелить мои недуги».
После смерти сына поведение Цзяцзин сделалось еще более безумным и нелепым.
Поверив словам Тао Чжунвэня о том, что «два дракона не могут встретиться друг с другом», он не решался объявить нового наследника и боялся показаться на глаза двум оставшимся сыновьям.
Он еще сильнее погрузился в поиски бессмертия и теперь уходил в затворничество, которое могло длиться по полмесяца кряду, совершенно забросив государственные дела и пустив всё на самотек ради забав семьи Янь Сун.
К тому же нрав его стал до крайности переменчивым, и он по любому пустяку издавал указы о смертной казни.
Янь Сун ловко пользовался этой слабостью правителя: каждый раз, когда требовалось погубить кого-то неугодного, он нарочно нашептывал Цзяцзину грязную клевету, выводя государя из себя.
Стоило Цзяцзину рассвирепеть, как он рубил головы направо и налево — не раздумывая и не утруждая себя проверками.
Правый помощник министра войны, баодинский губернатор Ян Шоуцянь — казнен!
Министр войны Дин Жукуй — казнен!
Нанкинский министр войны, командующий пятью провинциями Чжан Цзин — казнен!
Правый помощник министра войны, чжэцзянский губернатор Ли Тяньчун — казнен!
Правый помощник министра войны, главнокомандующий Цзичжоу и Ляодуна Ван Юй — казнен!
...
Все эти преданные и честные мужи в истории гибли при загадочных обстоятельствах после того, как совершали великие подвиги!
Разве сможет Цзэн Чунь теперь, когда Цзяцзин окончательно обезумел, спасти этих верных слуг?

Комментарии

Загрузка...