Чжан Хоэр лежал на сырой земле рядом со старшим братом.
Отец говорил, что брат умирает от голода.
Но мальчик чувствовал, что и его собственный конец уже близок.
Отец все не возвращался.
Это мучительное ожидание казалось бесконечным, как и весь их долгий путь.
Все это время брат нес на себе ношу, от которой давно мог бы отказаться.
И только сейчас Чжан Хоэр по-настоящему понял, как тяжело приходилось его брату.
Мальчик смотрел на небо.
Оно казалось бездонным.
И на нем горели мириады ярких звезд.
Как же это было красиво.
Он тихо вздохнул.
Почему он только сейчас заметил, насколько прекрасны звезды?
Ему вспомнился образ матери – далекий, но такой же светлый и чистый.
Чжан Хоэр не помнил ее лица.
В детстве, когда он еще верил в сказки, кто-то сказал ему, что умершие люди превращаются в звезды на небе.
И раз звезд на небе так много...
Значит, и ушедших из этого мира тоже великое множество.
Он уже давно понял, что лишь смерть способна запечатлеть мгновение навечно.
Он изо всех сил старался не засыпать, но сознание ускользало.
Звезды перед глазами расплывались, превращаясь в светящиеся пятна.
Его пальцы, сжимавшие руку брата, медленно разжались.
Но в самый последний момент, когда он уже готов был провалиться в забытье, его сплеча затряс отец.
Глаза отца были красными от слез, а руки – пустыми.
— Хоэр... выжить может только один из вас. Либо ты, либо твой брат.
Отец смотрел на него с невыразимой мукой в глазах.
— Ты... хочешь жить?
— Или... пусть твой брат... живет?
Чжан Хоэр вдруг понял, почему отец плачет в эту холодную, морозную ночь.
Он протянул слабую руку и коснулся разбитого лба отца.
Что больнее – отсечь правую руку или левую?
Разум и сердце не могли сделать этот страшный выбор, поэтому тело принимало решение само.
Чжан Хоэр молчал.
— Хоэр! Хоэр!
— Я... чудовище...
— Прости меня... сынок!
Отец крепко, до боли прижал его к себе.
Тогда мальчик медленно перевел взгляд на лежащего рядом брата.
— Чжан Шэнъэр.
Слезы отца быстро остывали на ледяном ветру, превращаясь в крупинки льда.
Глядя на бледное, застывшее лицо брата, Чжан Хоэр слабо улыбнулся.
И тихо прошептал про себя:
«Брат, я стану звездой».
*
Ему почудилось, будто на дворе стоит праздник зимнего солнцестояния.
Мать качает люльку с младшим братом.
А они с отцом лепят пельмени.
Мясо принес один из учеников отца.
Отец ведь не только учил грамоте, но и врачевал.
Вся деревня уважала его.
Пельмени опустили в кипящую воду.
Даже без приправ и специй по дому поплыл густой, сытный аромат мяса.
Этот запах был самым желанным на свете.
Мать с улыбкой положила ему, проголодавшемуся, полную миску.
И он принялся уплетать их за обе щеки.
Он ел и ел...
А когда поднял голову, матери уже не было.
Ну конечно... ведь мама умерла много лет назад.
Он слишком поздно это понял.
Увлекшись едой, он так и не успел сказать ей ни слова.
Слезы закапали прямо в миску.
Он сидел один и молча плакал.
— Брат, я не хочу... есть пельмени.
Младший брат пододвинул к нему свою порцию.
— Называй меня старшим братом!
— Ты что, не знаешь, что все деревенские ребята зовут меня так?
— Хоть ты мне и родной брат, все равно должен звать меня старшим!
Он всегда упрямо требовал этого от братишки.
— Ну хорошо... старший брат.
— Забирай пельмени, — уступил тот.
— Не съешь ни одного?
— Они же с мясом, — недоумевал он.
Но младший лишь молча покачал головой.
Ему действительно не хватало еды.
А брат и впрямь никогда не любил пельмени.
Как-то раз он разыграл брата, сказав, что спрятал в одном из пельменей монетку «на счастье».
И хотя в их краях такие монеты не имели веса, он уверял брата, что тот, кому она достанется, будет счастлив весь год.
Кто же знал, что младший окажется таким упрямым.
Он съел столько, сколько не под силу и взрослому человеку, лишь бы найти эту монетку.
Испугавшись, что отец, вернувшись от больного, узнает об этой глупой шутке и задаст ему трепку, он поспешно вытащил из кармана свою заветную монетку.
— О, смотри, я ее нашел!
— Дарю тебе.
— Удачей нужно делиться.
— Спасибо... брат, — прошептал тогда младший.
А потом его стошнило – он так объелся, что желудок просто не выдержал.
Это была ужасная трата еды.
Он тогда пообещал брату, что сохранит это в тайне от отца.
Вот только с тех пор младший возненавидел пельмени.
Его мутило от одного их запаха.
И каждый раз порция брата доставалась ему.
Он продолжал есть.
Никогда еще он не чувствовал такого дикого голода, поэтому буквально заглатывал куски.
— Спасибо, брат.
— Я не люблю пельмени.
— А ты всегда... съедаешь их за меня.
Младший снова поблагодарил его.
Ему стало немного совестно: пельмени ведь были такой роскошью, а он заставил брата возненавидеть их.
— Я же просил... звать меня старшим братом... — пробормотал он сквозь слезы.
Но ответа не последовало.
Он поднял глаза.
Вокруг снова было пусто.
Куда все делись?
Брат тоже исчез.
На самом деле, когда они были совсем маленькими, обращение «брат» казалось ему вполне нормальным.
Но когда младший подрос, это вечное «брат, а брат» стало казаться ему слишком детским и нелепым.
Братишка постоянно ходил за ним хвостиком, заглядывая в глаза.
Мальчишка, а вел себя как девчонка.
Поэтому он строго-настрого запретил называть себя так. Только «старший брат» – и никак иначе, дома и на людях.
А то как перед ребятами авторитет держать?
Вот только...
Почему сейчас на сердце так тяжело...?
В носу нестерпимо закололо, а к глазам подступили слезы.
Он попытался вспомнить, когда плакал в последний раз.
Кажется, когда хоронили мать.
Перед смертью она просила его заботиться о младшем брате.
Говорила, что когда они вырастут, то должны стать друг для друга опорой.
Младший был очень похож на мать, хотя почти не помнил ее.
И после ее смерти его не оставляло дурное предчувствие...
Что брат тоже однажды... исчезнет, как и она.
Поэтому он всегда присматривал за ним, не отпуская далеко от себя.
Они ведь были родной кровью...
Как тут не заботиться?
Слезы капали в бульон.
Он продолжал есть.
Краем сознания он понимал, что случилось нечто ужасное.
И потому нельзя останавливаться.
Если он остановится – беда настигнет его.
Наконец миска опустела.
Он съел все до последней крошки.
Хватит.
Он так устал.
Почему этот кошмарный сон никак не кончится?
Но перед ним поставили новую миску.
Он поднял глаза и увидел отца.
Тревога в душе немного улеглась.
— Ешь, — приказал старик.
Да что с ним такое?
Он послушно взял палочки и принялся за еду.
Стоило ему опустошить одну миску, как отец тут же подносил следующую.
Словно старик без устали готовил их там, на темной кухне.
И этому не было конца.
Он потерял счет времени и съеденному.
Когда перед ним оказалась последняя порция, отец подошел ближе.
— Я покормлю тебя.
— Я сам могу.
Но руки почему-то совершенно не слушались.
Отец осторожно подносил кусочки к его губам, а он послушно жевал.
Прямо как в детстве.
Образ отца вдруг слился с образом матери.
Нет.
Кого-то не хватало.
Где же брат?
— А где Чжан Хоэр?
— Не надо было все мясо на пельмени переводить... он же их не любит.
— Оставил бы кусочек... сделал бы фрикадельки для младшего...
Он медленно, с трудом пережевывал пищу.
А затем с трудом сглотнул.
В этот миг до него дошло.
То, что он ел... вовсе не было пельменями.
Когда в его рот влили последнюю ложку густого бульона, Чжан Шэнъэр наконец очнулся от этого удушливо-теплого сна.
Реальность встретила его ледяным, безжалостным дыханием.
Он с трудом открыл глаза.
На губах оставался отчетливый привкус.
Это было мясо.
Обычное вареное мясо.
Он со звоном оттолкнул пустую миску и попытался подняться.
— Где Чжан Хоэр?
В полумраке палатки сидел лишь его отец, погруженный в глубокое, тяжелое молчание.
— Хоэр... больше не вернется...
Холодный воздух обжег легкие. Чжан Шэнъэру показалось, что он задыхается.
— Чжан Цюань... что это значит?!
В ответ раздалось лишь долгое, удушливое молчание.
— Это совсем не смешно.
— Чжан Цюань, после смерти мамы ты ведь перестал шутить, верно?
— ...Ответь мне!
Превозмогая слабость, Чжан Шэнъэр поднялся на ноги.
Это было незнакомое место.
Снаружи сквозь щели палатки пробивался колеблющийся свет костра.
Мелькали неясные тени.
В его голове затеплилась безумная надежда.
Брат просто играет там, на улице.
Нужно лишь выйти наружу.
И все окажется страшным сном.
Нужно просто сделать шаг.
Но стоило ему шагнуть, как ноги подкосились, и он рухнул на колени.
Кое-как поднявшись, он выбрался из палатки в ледяную ночную тьму.
Люди вокруг сидели, опустив головы, и безучастно жевали то, что было в их мисках.
Тишина стояла жуткая, неестественная.
Но прислушавшись...
Он различил тихий, едва слышный плач.
Знакомый плач.
Он уже слышал его сегодня.
Оглядевшись, он заметил в тени ту самую женщину.
Она жадно запихивала еду в рот, давясь слезами.
Забившись в угол, исхудавшая, в лохмотьях...
На ее плечах все еще висела накидка, которую ей отдал его брат.
Она рыдала навзрыд:
— Сыночек мой... прости меня...
— Я так хотела есть... так хотела...
— ...Прости меня...
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...