Цзи Юань закончил упражнение и застыл. Пыль и палая листва во дворике всё ещё кружились в воздухе, медленно оседая на плиты.
Цзи Юань закончил упражнение и застыл. Пыль и палая листва во дворике всё ещё кружились в воздухе, медленно оседая на плиты.
Ни часов, ни интернета с телефонами в этом мире не водилось, однако внутренние часы Цзи Юаня теперь работали с поразительной точностью. И дело было вовсе не в его уникальности — здесь так жили почти все. Те, чей распорядок дня подчинен природным ритмам, прекрасно чувствуют бег времени без всяких приборов. Впрочем, даже на Земле двадцать первого века это правило работало безотказно.
Ни часов, ни интернета с телефонами в этом мире не водилось, однако внутренние часы Цзи Юаня теперь работали с поразительной точностью. И дело было вовсе не в его уникальности — здесь так жили почти все. Те, чей распорядок дня подчинен природным ритмам, прекрасно чувствуют бег времени без всяких приборов. Впрочем, даже на Земле двадцать первого века это правило работало безотказно.
Смеркалось. Цзи Юань решил, что самое время выбраться в город и поужинать.
Смеркалось. Цзи Юань решил, что самое время выбраться в город и поужинать.
В прошлой жизни он умел готовить разве что жареный рис с яйцом, а в этой кулинарному искусству так и не выучился. Да и возиться у очага не хотелось. Проблему с пропитанием он решал просто — ходил в уличные лавки и трактиры. Благо, стоило это копейки: сытный ужин обходился когда в двадцать медных монет, а когда и вовсе в пять-шесть.
В прошлой жизни он умел готовить разве что жареный рис с яйцом, а в этой кулинарному искусству так и не выучился. Да и возиться у очага не хотелось. Проблему с пропитанием он решал просто — ходил в уличные лавки и трактиры. Благо, стоило это копейки: сытный ужин обходился когда в двадцать медных монет, а когда и вовсе в пять-шесть.
Оправив платье и пригладив волосы, Цзи Юань перешагнул через порог. Запирать калитку он не стал — в эти проклятые места всё равно никто не совался.
Оправив платье и пригладив волосы, Цзи Юань перешагнул через порог. Запирать калитку он не стал — в эти проклятые места всё равно никто не совался.
Не спеша шагая по переулкам Квартала Небесного Быка, он срезал путь по уже знакомым закоулкам. Редкие соседи, завидев его издали, торопливо сворачивали в сторону. Те же, с кем приходилось сталкиваться лицом к лицу, даже не думали здороваться — лишь отводили глаза. За полмесяца вся округа прознала, что пришлый поселился в Обители Мирного Приюта. Люди считали это место проклятым и рассудили, что от греха подальше с его новым жильцом лучше вообще не знаться.
Не спеша шагая по переулкам Квартала Небесного Быка, он срезал путь по уже знакомым закоулкам. Редкие соседи, завидев его издали, торопливо сворачивали в сторону. Те же, с кем приходилось сталкиваться лицом к лицу, даже не думали здороваться — лишь отводили глаза. За полмесяца вся округа прознала, что пришлый поселился в Обители Мирного Приюта. Люди считали это место проклятым и рассудили, что от греха подальше с его новым жильцом лучше вообще не знаться.
Цзи Юань не обижался. Заведя руки за спину, он неторопливо шел вперед со своей фирменной небрежной элегантностью.
Цзи Юань не обижался. Заведя руки за спину, он неторопливо шел вперед со своей фирменной небрежной элегантностью.
Стоило миновать ворота квартала, как тишина отступила. Вокруг мгновенно зашумела, закипела многоголосая праздная толпа.
Стоило миновать ворота квартала, как тишина отступила. Вокруг мгновенно зашумела, закипела многоголосая праздная толпа.
С тех пор как Цзи Юань занялся боевыми искусствами, шаг его сделался легким и стремительным. Буквально за несколько минут он добрался до лапшичной старика Суня — одного из тех заведений, где бывал частым гостем.
С тех пор как Цзи Юань занялся боевыми искусствами, шаг его сделался легким и стремительным. Буквально за несколько минут он добрался до лапшичной старика Суня — одного из тех заведений, где бывал частым гостем.
Натянутый над головой широкий тент из белой промасленной парусины, четыре щербатых столика да деревянная двухколесная тележка — вот и все нехитрое хозяйство, кормившее старого мастера Суня.
Натянутый над головой широкий тент из белой промасленной парусины, четыре щербатых столика да деревянная двухколесная тележка — вот и все нехитрое хозяйство, кормившее старого мастера Суня.
Старик Сунь еще издали приметил знакомый силуэт.
Старик Сунь еще издали приметил знакомый силуэт.
— О, господин Цзи! Доброго вечера! Дня два вас не видать было. Прошу, присаживайтесь!
— О, господин Цзи! Доброго вечера! Дня два вас не видать было. Прошу, присаживайтесь!
Аппетитный аромат бульона Цзи Юань почуял еще на подходе. Услышав радушное приветствие, он улыбнулся:
Аппетитный аромат бульона Цзи Юань почуял еще на подходе. Услышав радушное приветствие, он улыбнулся:
— Потроха сегодня найдутся?
— Потроха сегодня найдутся?
— Как не быть, господин Цзи, конечно есть! Я прямо нутром чуял, что вы сегодня заглянете, и приберег для вас самое лучшее. За городом у одного хозяина пала старая рабочая корова, так я знатных говяжьих потрохов раздобыл! Это вам не баранина какая-нибудь, говяжьи-то у нас — редкость великая!
— Как не быть, господин Цзи, конечно есть! Я прямо нутром чуял, что вы сегодня заглянете, и приберег для вас самое лучшее. За городом у одного хозяина пала старая рабочая корова, так я знатных говяжьих потрохов раздобыл! Это вам не баранина какая-нибудь, говяжьи-то у нас — редкость великая!
Старик Сунь знал толк в уличной торговле: в его деле без ласкового слова да постоянных покупателей долго не протянешь. К тому же этот господин Цзи явно был человеком ученым. Окрестные обыватели поговаривали, будто его белесые глаза совсем ничего не видят, однако ходил он уверенно, ни обо что не спотыкаясь. Для простого люда это было диковинкой, и за глаза странного постояльца Обители Мирного Приюта почитали за человека необычайного, а то и вовсе за скрытого кудесника.
Старик Сунь знал толк в уличной торговле: в его деле без ласкового слова да постоянных покупателей долго не протянешь. К тому же этот господин Цзи явно был человеком ученым. Окрестные обыватели поговаривали, будто его белесые глаза совсем ничего не видят, однако ходил он уверенно, ни обо что не спотыкаясь. Для простого люда это было диковинкой, и за глаза странного постояльца Обители Мирного Приюта почитали за человека необычайного, а то и вовсе за скрытого кудесника.
— Вот и отлично. Подай-ка мне миску лапши в соусе да тарелку потрохов!
— Вот и отлично. Подай-ка мне миску лапши в соусе да тарелку потрохов!
Улыбнувшись, Цзи Юань сел за стол. Специй старик Сунь использовал немного, но благодаря свежести мяса и наваристому бульону потроха выходили на удивление нежными, без всякого дурного запаха, и отлично пропитывались соусом. Вкуснятина невероятная.
Улыбнувшись, Цзи Юань сел за стол. Специй старик Сунь использовал немного, но благодаря свежести мяса и наваристому бульону потроха выходили на удивление нежными, без всякого дурного запаха, и отлично пропитывались соусом. Вкуснятина невероятная.
— Сию минуту! — старик тут же засуетился у чанов.
— Сию минуту! — старик тут же засуетился у чанов.
Неподалеку от перекрестка показались отец с сыном из семейства Инь. Накануне открытия уездной школы Инь Чжаосянь трудился не покладая рук, уходя на рассвете и возвращаясь затемно. Маленький Цин-эр во всем помогал отцу, и сегодня они на редкость рано управились с делами.
Неподалеку от перекрестка показались отец с сыном из семейства Инь. Накануне открытия уездной школы Инь Чжаосянь трудился не покладая рук, уходя на рассвете и возвращаясь затемно. Маленький Цин-эр во всем помогал отцу, и сегодня они на редкость рано управились с делами.
Поравнявшись с оживленным перекрестком, глазастый Цин-эр сразу приметил сидящего за столиком Цзи Юаня. Мальчик торопливо дернул отца за широкий рукав и указал в сторону лапшичной.
Поравнявшись с оживленным перекрестком, глазастый Цин-эр сразу приметил сидящего за столиком Цзи Юаня. Мальчик торопливо дернул отца за широкий рукав и указал в сторону лапшичной.
Инь Чжаосянь давно искал случая засвидетельствовать почтение новому соседу. Минуло полмесяца, а господин Цзи пребывал в полном здравии и цвел здоровьем. Это лишь подтверждало смутные догадки наставника Иня о том, что Обитель Мирного Приюта преобразилась не просто так.
Инь Чжаосянь давно искал случая засвидетельствовать почтение новому соседу. Минуло полмесяца, а господин Цзи пребывал в полном здравии и цвел здоровьем. Это лишь подтверждало смутные догадки наставника Иня о том, что Обитель Мирного Приюта преобразилась не просто так.
Заметив, что Цзи Юань сидит спиной и их не видит, Инь Чжаосянь решил: «Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?» Немного подумав, он увлек сына за собой, сделал небольшой крюк и зашагал к лапшичной с противоположной стороны улицы, разыгрывая самое что ни на есть случайное совпадение.
Заметив, что Цзи Юань сидит спиной и их не видит, Инь Чжаосянь решил: «Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?» Немного подумав, он увлек сына за собой, сделал небольшой крюк и зашагал к лапшичной с противоположной стороны улицы, разыгрывая самое что ни на есть случайное совпадение.
— Мастер Сунь, будь добр, две миски лапши в соусе!
— Мастер Сунь, будь добр, две миски лапши в соусе!
Инь Чжаосянь радушно окликнул хозяина, еще не дойдя до навеса. Старик Сунь, как раз опускавший лапшу в кипящий котел для первого гостя, так и расцвел в улыбке:
Инь Чжаосянь радушно окликнул хозяина, еще не дойдя до навеса. Старик Сунь, как раз опускавший лапшу в кипящий котел для первого гостя, так и расцвел в улыбке:
— Батюшки, неужто сам наставник Инь пожаловал! Прошу, проходите, присаживайтесь скорее!
— Батюшки, неужто сам наставник Инь пожаловал! Прошу, проходите, присаживайтесь скорее!
Открытие уездной школы для жителей Нинъаня было событием из ряда вон выходящим, а потому почтенного наставника Иня теперь знал в лицо чуть ли не каждый второй.
Открытие уездной школы для жителей Нинъаня было событием из ряда вон выходящим, а потому почтенного наставника Иня теперь знал в лицо чуть ли не каждый второй.
Степенно кивнув, Инь Чжаосянь бережно расправил складки на одежде, усадил Цин-эра за свободный столик и вдруг замер в притворном изумлении, будто только сейчас заприметил соседа:
Степенно кивнув, Инь Чжаосянь бережно расправил складки на одежде, усадил Цин-эра за свободный столик и вдруг замер в притворном изумлении, будто только сейчас заприметил соседа:
— Ба! Никак это господин Цзи? Наслышан, наслышан, что в нашем квартале поселился благородный муж! Кабы не предпраздничные хлопоты со школой, я бы непременно нанес вам визит гораздо раньше!
— Ба! Никак это господин Цзи? Наслышан, наслышан, что в нашем квартале поселился благородный муж! Кабы не предпраздничные хлопоты со школой, я бы непременно нанес вам визит гораздо раньше!
Щеки маленького Цин-эра вспыхнули густым румянцем — он и не подозревал, что его строгий и степенный родитель умеет так виртуозно притворяться.
Щеки маленького Цин-эра вспыхнули густым румянцем — он и не подозревал, что его строгий и степенный родитель умеет так виртуозно притворяться.
Цзи Юань, разумеется, заприметил их еще минуту назад. Сперва он не понял, зачем эти двое прошли мимо, а потом пошли на второй круг, и лишь теперь, глядя на этот импровизированный спектакль, едва удержался от смеха.
Цзи Юань, разумеется, заприметил их еще минуту назад. Сперва он не понял, зачем эти двое прошли мимо, а потом пошли на второй круг, и лишь теперь, глядя на этот импровизированный спектакль, едва удержался от смеха.
— Он самый. О глубоких познаниях наставника Иня из Квартала Небесного Быка ваш покорный слуга тоже наслышан немало.
— Он самый. О глубоких познаниях наставника Иня из Квартала Небесного Быка ваш покорный слуга тоже наслышан немало.
Повернувшись лицом к собеседникам, Цзи Юань позволил Иню-старшему впервые вблизи рассмотреть свои странные, подернутые туманной белизной глаза.
Повернувшись лицом к собеседникам, Цзи Юань позволил Иню-старшему впервые вблизи рассмотреть свои странные, подернутые туманной белизной глаза.
— А этот отрок, должно быть, юный Цин-эр? Сразу видно — дитя из благородного и ученого семейства. Славного сына вы воспитали, наставник!
— А этот отрок, должно быть, юный Цин-эр? Сразу видно — дитя из благородного и ученого семейства. Славного сына вы воспитали, наставник!
— Господин Цзи, так вы меня помните?! — радостно воскликнул Цин-эр.
— Господин Цзи, так вы меня помните?! — радостно воскликнул Цин-эр.
— Ха-ха-ха! Как же не помнить? Твой щедрый дар в виде ушата чистой воды я вовек не забуду! Коли не побрезгуете обществом паршивого нищего, не желаете ли пересесть за мой столик? Впрочем, если молодой Цин-эр меня все еще побаивается, я не настаиваю.
— Ха-ха-ха! Как же не помнить? Твой щедрый дар в виде ушата чистой воды я вовек не забуду! Коли не побрезгуете обществом паршивого нищего, не желаете ли пересесть за мой столик? Впрочем, если молодой Цин-эр меня все еще побаивается, я не настаиваю.
Мальчик сконфуженно почесал макушку — он отлично понял, что господин Цзи беззлобно поддразнивает его за давешний страх перед воротами «проклятой» усадьбы.
Мальчик сконфуженно почесал макушку — он отлично понял, что господин Цзи беззлобно поддразнивает его за давешний страх перед воротами «проклятой» усадьбы.
— Почту за честь разделить с вами трапезу, господин Цзи! Цин-эр, пересаживаемся.
— Почту за честь разделить с вами трапезу, господин Цзи! Цин-эр, пересаживаемся.
Инь Чжаосянь только этого и желал. Подхватив полы халата, он живо пересел за столик к новому знакомому и усадил рядом сына.
Инь Чжаосянь только этого и желал. Подхватив полы халата, он живо пересел за столик к новому знакомому и усадил рядом сына.
— Лапша готова! — пропел старик Сунь, выставляя перед ними дымящиеся миски. — Прошу, господин Цзи, почтенный наставник Инь, молодой господин! Потроха сейчас тоже поспеют, обождите самую малость!
— Лапша готова! — пропел старик Сунь, выставляя перед ними дымящиеся миски. — Прошу, господин Цзи, почтенный наставник Инь, молодой господин! Потроха сейчас тоже поспеют, обождите самую малость!
— Премного благодарен, мастер Сунь, — с улыбкой кивнул Цзи Юань.
— Премного благодарен, мастер Сунь, — с улыбкой кивнул Цзи Юань.
Инь Чжаосянь от такой вежливости растерялся, но поспешил повторить за ним слова благодарности:
Инь Чжаосянь от такой вежливости растерялся, но поспешил повторить за ним слова благодарности:
— Да-да, спасибо тебе, добрый человек.
— Да-да, спасибо тебе, добрый человек.
В те поры сословия делились строго: ученые мужи возвышались над пахарями, ремесленниками и купцами. Инь Чжаосянь, как один из виднейших книжников уезда Нинъань, не опускался до откровенного презрения к простым уличным зазывалам, но сословная спесь нет-нет да и давала о себе знать. Он подспудно считал себя человеком высшего круга. К тому же Сунь просто делал свою работу за его же, Инь Чжаосяня, деньги — к чему тут лишние расшаркивания?
В те поры сословия делились строго: ученые мужи возвышались над пахарями, ремесленниками и купцами. Инь Чжаосянь, как один из виднейших книжников уезда Нинъань, не опускался до откровенного презрения к простым уличным зазывалам, но сословная спесь нет-нет да и давала о себе знать. Он подспудно считал себя человеком высшего круга. К тому же Сунь просто делал свою работу за его же, Инь Чжаосяня, деньги — к чему тут лишние расшаркивания?
Но коли уж сам господин Цзи не побрезговал вежливостью, Иню-старшему деваться было некуда. Промолчи он — и вышло бы, будто он ставит себя выше собеседника.
Но коли уж сам господин Цзи не побрезговал вежливостью, Иню-старшему деваться было некуда. Промолчи он — и вышло бы, будто он ставит себя выше собеседника.
— Ну что вы, помилуйте, недостоин я таких почестей! — замахал руками старик Сунь.
— Ну что вы, помилуйте, недостоин я таких почестей! — замахал руками старик Сунь.
Хоть он и отнекивался ради приличия, лицо его так и сияло от гордости. Работа в руках так и заспорилась. Господин Цзи благодарил его всегда, к этому он уже привык, но вот услышать «спасибо» от самого наставника Иня — это ли не признание? Теперь перед другими торговцами будет чем похвалиться!
Хоть он и отнекивался ради приличия, лицо его так и сияло от гордости. Работа в руках так и заспорилась. Господин Цзи благодарил его всегда, к этому он уже привык, но вот услышать «спасибо» от самого наставника Иня — это ли не признание? Теперь перед другими торговцами будет чем похвалиться!
Цзи Юань лишь понимающе усмехнулся. Не проронив ни слова, он взял палочки и принялся за еду.
Цзи Юань лишь понимающе усмехнулся. Не проронив ни слова, он взял палочки и принялся за еду.
Привычка благодарить курьеров, разносчиков и простых работяг осталась у него еще с прошлой жизни на Земле. Там, насмотревшись в сети на чужие невзгоды и горькие судьбы, люди постепенно учились ценить чужой корявый труд, и простое человеческое спасибо понемногу становилось нормой.
Привычка благодарить курьеров, разносчиков и простых работяг осталась у него еще с прошлой жизни на Земле. Там, насмотревшись в сети на чужие невзгоды и горькие судьбы, люди постепенно учились ценить чужой корявый труд, и простое человеческое спасибо понемногу становилось нормой.
Здесь же, как успел заметить Цзи Юань за эти недели, сословная спесь въелась людям в саму плоть и кровь. Иной книжник мог рассыпаться в любезностях перед равным, но и взгляда не удостаивал безродного бедняка. Глядя на это, Цзи Юань невольно проникался еще большим уважением к покойному Городскому богу уезда — тот действительно радел за каждую живую душу без разбора.
Здесь же, как успел заметить Цзи Юань за эти недели, сословная спесь въелась людям в саму плоть и кровь. Иной книжник мог рассыпаться в любезностях перед равным, но и взгляда не удостаивал безродного бедняка. Глядя на это, Цзи Юань невольно проникался еще большим уважением к покойному Городскому богу уезда — тот действительно радел за каждую живую душу без разбора.
Видя, что господин Цзи увлечен едой, Инь Чжаосянь не стал докучать ему праздными разговорами и велел сыну придвинуть миску ближе.
Видя, что господин Цзи увлечен едой, Инь Чжаосянь не стал докучать ему праздными разговорами и велел сыну придвинуть миску ближе.
Трапеза проходила в некотором молчании. Развлекать гостей светской беседой господин Цзи явно не планировал — разве что, когда на столе появилась тарелка с исходящими паром говяжьими потрохами, он широким жестом пододвинул ее поближе к соседям, приглашая угощаться вместе.
Трапеза проходила в некотором молчании. Развлекать гостей светской беседой господин Цзи явно не планировал — разве что, когда на столе появилась тарелка с исходящими паром говяжьими потрохами, он широким жестом пододвинул ее поближе к соседям, приглашая угощаться вместе.
Цзи Юань не мнил себя великим мудрецом, да и Инь Чжаосянь, судя по кроткому и честному нраву его сына, не был человеком черствым. И всё же Цзи Юань считал, что наставнику надлежит быть образцом во всем. Ученики, которых он взрастит, завтра сдадут государственные экзамены, станут чиновниками и возьмут в свои руки бразды правления Поднебесной. Как они будут относиться к народу, если сам учитель презирает чернь?
Цзи Юань не мнил себя великим мудрецом, да и Инь Чжаосянь, судя по кроткому и честному нраву его сына, не был человеком черствым. И всё же Цзи Юань считал, что наставнику надлежит быть образцом во всем. Ученики, которых он взрастит, завтра сдадут государственные экзамены, станут чиновниками и возьмут в свои руки бразды правления Поднебесной. Как они будут относиться к народу, если сам учитель презирает чернь?
Когда миски опустели, Инь Чжаосянь наотрез отказался делить плату и поспешно выложил на стол монеты за всех троих. Цзи Юань спорить не стал. Лишь перед самым расставанием, уходя в сумерки, он негромко обронил слова, заставившие Иня-старшего застыть на месте как вкопанного.
Когда миски опустели, Инь Чжаосянь наотрез отказался делить плату и поспешно выложил на стол монеты за всех троих. Цзи Юань спорить не стал. Лишь перед самым расставанием, уходя в сумерки, он негромко обронил слова, заставившие Иня-старшего застыть на месте как вкопанного.
Наставник стоял посреди шумного перекрестка, не в силах шевельнуться, а в ушах его всё звучал и звучал тихий голос господина Цзи:
Наставник стоял посреди шумного перекрестка, не в силах шевельнуться, а в ушах его всё звучал и звучал тихий голос господина Цзи:
— Наставник Инь, простые люди — это зеркало, в котором отражается величие государства. Тот же, кто берется сеять знание, должен прежде всего ковать собственную добродетель, дабы стать истинным светочем для идущих следом.
— Наставник Инь, простые люди — это зеркало, в котором отражается величие государства. Тот же, кто берется сеять знание, должен прежде всего ковать собственную добродетель, дабы стать истинным светочем для идущих следом.
Маленький Цин-эр, устав стоять без дела, нетерпеливо потянул отца за руку:
Маленький Цин-эр, устав стоять без дела, нетерпеливо потянул отца за руку:
— Батюшка, господин Цзи уже ушел. Мы когда домой пойдем?
— Батюшка, господин Цзи уже ушел. Мы когда домой пойдем?
Инь Чжаосянь очнулся от раздумий. Он ласково посмотрел на сына, а после перевел взгляд на старика Суня, который вовсю метался между столиками, стараясь угодить прибывающим голодным гостям.
Инь Чжаосянь очнулся от раздумий. Он ласково посмотрел на сына, а после перевел взгляд на старика Суня, который вовсю метался между столиками, стараясь угодить прибывающим голодным гостям.
— Идем, сынок, домой. А завтра поутру мы с тобой отправимся в Обитель Мирного Приюта — нанесем господину Цзи настоящий визит.
— Идем, сынок, домой. А завтра поутру мы с тобой отправимся в Обитель Мирного Приюта — нанесем господину Цзи настоящий визит.

Комментарии

Загрузка...