Ли Цзин, всегда непоколебимый как священная гора Тайшань, вдруг рухнул на колени и безутешно разрыдался. Ли Шиминь пришел в замешательство, изумились и остальные придворные. Видя, что скорбь великого генерала неподдельна — по его лицу текли слезы, а охрипший голос то и дело прерывался, — все притихли. Ли Цзин молил лишь об одном: отпустить его со службы, чтобы он мог отправиться на поиски своего названого брата и унять многолетнюю тоску.
Ли Цзин, всегда непоколебимый как священная гора Тайшань, вдруг рухнул на колени и безутешно разрыдался. Ли Шиминь пришел в замешательство, изумились и остальные придворные. Видя, что скорбь великого генерала неподдельна — по его лицу текли слезы, а охрипший голос то и дело прерывался, — все притихли. Ли Цзин молил лишь об одном: отпустить его со службы, чтобы он мог отправиться на поиски своего названого брата и унять многолетнюю тоску.
Юнь Е осторожно потер ушибленный зад, мысленно покачивая головой.
Юнь Е осторожно потер ушибленный зад, мысленно покачивая головой.
"Какая трогательная привязанность! Прямо-таки воспетая в веках мужская дружба. Стоило слегка прощупать почву, как поднялась настоящая буря. Прославленный полководец готов бросить армию, любящую супругу и красавиц-наложниц ради призрачных поисков какого-то смуглого верзилы. Похоже, их чувства давно переросли обычную дружбу. Неужто они с Кудрявым гостем были истинной парой, а Дева с красной кистью лишь путалась у них под ногами как досадный третий лишний?"
"Какая трогательная привязанность! Прямо-таки воспетая в веках мужская дружба. Стоило слегка прощупать почву, как поднялась настоящая буря. Прославленный полководец готов бросить армию, любящую супругу и красавиц-наложниц ради призрачных поисков какого-то смуглого верзилы. Похоже, их чувства давно переросли обычную дружбу. Неужто они с Кудрявым гостем были истинной парой, а Дева с красной кистью лишь путалась у них под ногами как досадный третий лишний?"
Императору, судя по всему, эти стенания изрядно допекли. Повернувшись к Юнь Е, он рявкнул:
Императору, судя по всему, эти стенания изрядно допекли. Повернувшись к Юнь Е, он рявкнул:
— Юнь Е! А ну-ка ответь министру Ли, куда делся Кудрявый гость? И без глупостей, отвечай как есть!
— Юнь Е! А ну-ка ответь министру Ли, куда делся Кудрявый гость? И без глупостей, отвечай как есть!
— Докладываю Вашему Величеству: Кудрявый гость отправился в Белый нефритовый город и вряд ли уже вернется, — почтительно склонился Юнь Е.
— Докладываю Вашему Величеству: Кудрявый гость отправился в Белый нефритовый город и вряд ли уже вернется, — почтительно склонился Юнь Е.
В эпоху Тан вера в божественное происхождение императорской власти и во всевозможные чудеса была крепка как никогда. Непостижимые земли манили воображение людей: на вершинах Куньлуня восседала Сиванму, в пучинах Восточного моря обитал Царь драконов, небеса заполонили сонмы будд и даосских бессмертных, а под землей вершил суд владыка преисподней Янь-ван. Вся поднебесная кишела духами и божествами — поговаривали, будто даже в отхожем месте притаился какой-нибудь похотливый божок, подглядывающий за смертными. Так почему бы не добавить к этой компании Белый нефритовый город? К тому же само название звучало настолько загадочно, что невольно рождало искушение отправиться туда на поиски. Юнь Е едва сдерживал злорадную ухмылку.
В эпоху Тан вера в божественное происхождение императорской власти и во всевозможные чудеса была крепка как никогда. Непостижимые земли манили воображение людей: на вершинах Куньлуня восседала Сиванму, в пучинах Восточного моря обитал Царь драконов, небеса заполонили сонмы будд и даосских бессмертных, а под землей вершил суд владыка преисподней Янь-ван. Вся поднебесная кишела духами и божествами — поговаривали, будто даже в отхожем месте притаился какой-нибудь похотливый божок, подглядывающий за смертными. Так почему бы не добавить к этой компании Белый нефритовый город? К тому же само название звучало настолько загадочно, что невольно рождало искушение отправиться туда на поиски. Юнь Е едва сдерживал злорадную ухмылку.
— Вздор! — воскликнул Ли Цзин. Будучи человеком блестящего ума, всесторонне одаренным как на военном, так и на гражданском поприще, он сразу заподозрил неладное. — Белым нефритовым городом поэты называют луну! Разве может смертный взобраться на небо?
— Вздор! — воскликнул Ли Цзин. Будучи человеком блестящего ума, всесторонне одаренным как на военном, так и на гражданском поприще, он сразу заподозрил неладное. — Белым нефритовым городом поэты называют луну! Разве может смертный взобраться на небо?
— Ишь, как грозно вещает великий генерал Ли! — вскипел Чэн Яоцзинь. Его давняя привычка выгораживать своих проявилась во всей красе. Чэн Яоцзинь давно относился к Юнь Е как к родному племяннику: самому ему пинать мальчишку дозволялось сколько угодно, но когда руку — точнее, ногу — прикладывали чужаки, генерал терпеть не намеревался. — Только что свалил парня с ног, а теперь обвиняет во лжи! И кто сказал, что на луне никого нет? Там живут красавица Чанъэ и Нефритовый заяц. Быть может, Кудрявый гость прельстился неземной красотой богини и нашел способ вознестись к ней во дворец? Почему бы и нет?
— Ишь, как грозно вещает великий генерал Ли! — вскипел Чэн Яоцзинь. Его давняя привычка выгораживать своих проявилась во всей красе. Чэн Яоцзинь давно относился к Юнь Е как к родному племяннику: самому ему пинать мальчишку дозволялось сколько угодно, но когда руку — точнее, ногу — прикладывали чужаки, генерал терпеть не намеревался. — Только что свалил парня с ног, а теперь обвиняет во лжи! И кто сказал, что на луне никого нет? Там живут красавица Чанъэ и Нефритовый заяц. Быть может, Кудрявый гость прельстился неземной красотой богини и нашел способ вознестись к ней во дворец? Почему бы и нет?
Великие ратные заслуги генерала Ли давно кололи глаза многим царедворцам. Упустить столь редкую возможность позлословить над непогрешимым полководцем никто не хотел, и по тронному залу прокатился дружный хохот.
Великие ратные заслуги генерала Ли давно кололи глаза многим царедворцам. Упустить столь редкую возможность позлословить над непогрешимым полководцем никто не хотел, и по тронному залу прокатился дружный хохот.
Ли Шиминь помрачнел, его лицо так и налилось гневом. Он сухо кашлянул, и в зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Уставившись на Юнь Е тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом, император процедил:
Ли Шиминь помрачнел, его лицо так и налилось гневом. Он сухо кашлянул, и в зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Уставившись на Юнь Е тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом, император процедил:
— Что еще за Белый нефритовый город? Говори правду. Если окажется, что ты все выдумал, я лично отправлю тебя в этот твой город.
— Что еще за Белый нефритовый город? Говори правду. Если окажется, что ты все выдумал, я лично отправлю тебя в этот твой город.
Угроза прозвучала предельно ясно и зловеще.
Угроза прозвучала предельно ясно и зловеще.
— Ваше Величество, разве посмел бы ничтожный слуга лгать в этих священных чертогах? — запричитал Юнь Е, молитвенно сложив руки. — Я и сам как-то раз спросил у почтенного учителя, где находится этот Белый нефритовый город. В ответ он так отходил меня палкой, что я собственной задницы не чувствовал. Зато его слова я запомнил на всю оставшуюся жизнь!
— Ваше Величество, разве посмел бы ничтожный слуга лгать в этих священных чертогах? — запричитал Юнь Е, молитвенно сложив руки. — Я и сам как-то раз спросил у почтенного учителя, где находится этот Белый нефритовый город. В ответ он так отходил меня палкой, что я собственной задницы не чувствовал. Зато его слова я запомнил на всю оставшуюся жизнь!
Юнь Е перевел дыхание и заговорил спокойнее, подражая поучительному тону наставника:
Юнь Е перевел дыхание и заговорил спокойнее, подражая поучительному тону наставника:
— Учитель говаривал: «Все люди мечтают о долголетии. И владыки, и простолюдины видят в продлении жизни заветную цель, не понимая, что само бессмертие — величайшая нелепость. Буддисты стремятся к угасанию, даосы уповают на недеяние, конфуцианцы ищут золотую середину. Но все эти пути ведут к одному — превратить человека в камень. Черепаха живет долго лишь потому, что медлительна; деревья стоят веками, ибо недвижимы. А дольше всех на свете существует обычный булыжник. Искоренить в себе желания, отречься от людского рода, заглушить чувства, ослепнуть и оглохнуть — разве это жизнь? Не ведать ни тепла, ни холода, не различать вкусов и запахов, не отличать добра от зла, забыть о долге перед родиной и о любви к близким, не знать ни радости, ни горя — чем это лучше гнилой деревяшки? Человек отличается от диких зверей тем, что наделен разумом, ведает приличия, дорожит семьей, умеет трудиться, созидать и менять мир вокруг себя, подчиняя силы природы своей воле. Вот в чем истинное призвание человека! Стремиться к заоблачному бессмертию вопреки своей природе — глупость, ведь Небо все предрешило: хочешь жить вечно — стань камнем. Смешно и грустно смотреть, как неразумные люди, подобно мотылькам, летящим на огонь, бьются и рыдают лишь ради того, чтобы обратиться в холодный булыжник. Я сам уже занес было ногу над порогом Белого нефритового города, но вовремя отпрянул назад. Не желаю я становиться каменной глыбой! Я хочу ликовать, горевать, сокрушаться и мучиться от боли, но только не каменеть!»
— Учитель говаривал: «Все люди мечтают о долголетии. И владыки, и простолюдины видят в продлении жизни заветную цель, не понимая, что само бессмертие — величайшая нелепость. Буддисты стремятся к угасанию, даосы уповают на недеяние, конфуцианцы ищут золотую середину. Но все эти пути ведут к одному — превратить человека в камень. Черепаха живет долго лишь потому, что медлительна; деревья стоят веками, ибо недвижимы. А дольше всех на свете существует обычный булыжник. Искоренить в себе желания, отречься от людского рода, заглушить чувства, ослепнуть и оглохнуть — разве это жизнь? Не ведать ни тепла, ни холода, не различать вкусов и запахов, не отличать добра от зла, забыть о долге перед родиной и о любви к близким, не знать ни радости, ни горя — чем это лучше гнилой деревяшки? Человек отличается от диких зверей тем, что наделен разумом, ведает приличия, дорожит семьей, умеет трудиться, созидать и менять мир вокруг себя, подчиняя силы природы своей воле. Вот в чем истинное призвание человека! Стремиться к заоблачному бессмертию вопреки своей природе — глупость, ведь Небо все предрешило: хочешь жить вечно — стань камнем. Смешно и грустно смотреть, как неразумные люди, подобно мотылькам, летящим на огонь, бьются и рыдают лишь ради того, чтобы обратиться в холодный булыжник. Я сам уже занес было ногу над порогом Белого нефритового города, но вовремя отпрянул назад. Не желаю я становиться каменной глыбой! Я хочу ликовать, горевать, сокрушаться и мучиться от боли, но только не каменеть!»
Юнь Е выдержал паузу, обведя взглядом притихший зал, и продолжил:
Юнь Е выдержал паузу, обведя взглядом притихший зал, и продолжил:
— Тогда учитель спросил меня: «Кем ты хочешь быть — человеком, которому отмерено сто лет, или безжизненным валуном, что простоит десять тысяч зим?» Я ответил, что лучше проживу век человеком, чем вечность — камнем. Учителю мой ответ пришелся по душе. Он ласково погладил меня по голове и прочитал стихи:
— Тогда учитель спросил меня: «Кем ты хочешь быть — человеком, которому отмерено сто лет, или безжизненным валуном, что простоит десять тысяч зим?» Я ответил, что лучше проживу век человеком, чем вечность — камнем. Учителю мой ответ пришелся по душе. Он ласково погладил меня по голове и прочитал стихи:
«В небесах стоит Белый нефритовый город,»
«В небесах стоит Белый нефритовый город,»
Девять палат в нем и двенадцать крепостных стен.
Девять палат в нем и двенадцать крепостных стен.
Небожитель коснулся ладонью чела моего,
Небожитель коснулся ладонью чела моего,
И, связав свои косы, я принял бессмертие взамен.
И, связав свои косы, я принял бессмертие взамен.
От этих стихов мне потом несколько ночей подряд снились кошмары. Все казалось, будто какой-то каменный истукан тянет ко мне руки, желая превратить меня в такой же булыжник. Учителю пришлось двое суток спать со мной в обнимку, чтобы изгнать это наваждение. Вот и все, что мне известно о Белом нефритовом городе.
От этих стихов мне потом несколько ночей подряд снились кошмары. Все казалось, будто какой-то каменный истукан тянет ко мне руки, желая превратить меня в такой же булыжник. Учителю пришлось двое суток спать со мной в обнимку, чтобы изгнать это наваждение. Вот и все, что мне известно о Белом нефритовом городе.
Юнь Е искренне надерался, что Ли Шиминь примет эти слова к сердцу и навсегда выбросит из головы бредни о вечной жизни. Сколько мудрых правителей сгинуло в этой пучине безумия, оставив по себе лишь насмешки потомков!
Юнь Е искренне надерался, что Ли Шиминь примет эти слова к сердцу и навсегда выбросит из головы бредни о вечной жизни. Сколько мудрых правителей сгинуло в этой пучине безумия, оставив по себе лишь насмешки потомков!
Ли Цзин молчал. На его лице отражалась сложная гамма чувств, в которой смешались и облегчение, и глубокая печаль. Наконец он сложил ладони и вежливо поклонился Юнь Е:
Ли Цзин молчал. На его лице отражалась сложная гамма чувств, в которой смешались и облегчение, и глубокая печаль. Наконец он сложил ладони и вежливо поклонился Юнь Е:
— Прошу простить мою давешнюю грубость, маркиз Юнь. Скажи, не упоминал ли твой учитель, что сталось с моим названым братом, Кудрявым гостем? Молю, поведай мне все без утайки.
— Прошу простить мою давешнюю грубость, маркиз Юнь. Скажи, не упоминал ли твой учитель, что сталось с моим названым братом, Кудрявым гостем? Молю, поведай мне все без утайки.
— Дядя Ли, я скажу всю правду, только вы, пожалуйста, не гневайтесь, — взмолился Юнь Е. Он торопливо поклонился императору и собранию вельмож: — Младший лишь повторит слова своего наставника. Прошу Ваше Величество не взыскать строго, да и вас, почтенные дядья, умоляю о снисхождении. А не то, если каждый из вас решит пнуть меня хотя бы разок, от вашего покорного слуги и мокрого места не останется!
— Дядя Ли, я скажу всю правду, только вы, пожалуйста, не гневайтесь, — взмолился Юнь Е. Он торопливо поклонился императору и собранию вельмож: — Младший лишь повторит слова своего наставника. Прошу Ваше Величество не взыскать строго, да и вас, почтенные дядья, умоляю о снисхождении. А не то, если каждый из вас решит пнуть меня хотя бы разок, от вашего покорного слуги и мокрого места не останется!
Ли Шиминь с мрачным видом махнул рукой:
Ли Шиминь с мрачным видом махнул рукой:
— Говори как есть. Наказывать тебя никто не станет, я сам приму решение.
— Говори как есть. Наказывать тебя никто не станет, я сам приму решение.
— Ловлю на слове! Чур, без обид! — поспешно закрепил уговор Юнь Е.
— Ловлю на слове! Чур, без обид! — поспешно закрепил уговор Юнь Е.
В зале снова раздались смешки. Придворным нетерпелось узнать, какими колкостями разразился загадочный учитель Юнь Е. Неужто он умудрился задеть каждого, кто находился в этих стенах?
В зале снова раздались смешки. Придворным нетерпелось узнать, какими колкостями разразился загадочный учитель Юнь Е. Неужто он умудрился задеть каждого, кто находился в этих стенах?
— Учитель говаривал так, — начал Юнь Е, усердно копируя интонации наставника: — «Кудрявый гость — это сильный, но беспросветно глупый упрямец. И чем больше таких дуралеев сгинет в Белом нефритовом городе, тем лучше. Сейчас в Поднебесной наконец-то воцарился порядок, и я всей душой желаю, чтобы все подобные смутьяны поскорее убрались туда и окаменели — тогда на земле воцарится долгожданный покой. Впрочем, Кудрявый гость вряд ли сумеет войти в город. Слишком уж много в нем мирских привязанностей, страстей и забот. Даже если он доберется до ворот Белого нефрита, то если и не помрет, то шкуру с него сдерут знатную!»
— Учитель говаривал так, — начал Юнь Е, усердно копируя интонации наставника: — «Кудрявый гость — это сильный, но беспросветно глупый упрямец. И чем больше таких дуралеев сгинет в Белом нефритовом городе, тем лучше. Сейчас в Поднебесной наконец-то воцарился порядок, и я всей душой желаю, чтобы все подобные смутьяны поскорее убрались туда и окаменели — тогда на земле воцарится долгожданный покой. Впрочем, Кудрявый гость вряд ли сумеет войти в город. Слишком уж много в нем мирских привязанностей, страстей и забот. Даже если он доберется до ворот Белого нефрита, то если и не помрет, то шкуру с него сдерут знатную!»
Едва договорив, Юнь Е юркнул за ближайшую массивную колонну и затаился там, твердо решив не показываться наружу.
Едва договорив, Юнь Е юркнул за ближайшую массивную колонну и затаился там, твердо решив не показываться наружу.
Ли Цзин едва сдерживал бушевавшую в душе ярость. Мысли о том, что его названый брат находится на волосок от гибели, смешались с досадой на язвительные речи учителя Юнь Е. Генерал так и порывался схватить дерзкого юнца и проучить его, но тот укрылся за колонной, откуда вытащить его без лишнего шума было невозможно. Ли Цзину оставалось лишь тяжело вздохнуть и отступить назад.
Ли Цзин едва сдерживал бушевавшую в душе ярость. Мысли о том, что его названый брат находится на волосок от гибели, смешались с досадой на язвительные речи учителя Юнь Е. Генерал так и порывался схватить дерзкого юнца и проучить его, но тот укрылся за колонной, откуда вытащить его без лишнего шума было невозможно. Ли Цзину оставалось лишь тяжело вздохнуть и отступить назад.
Фан Сюаньлин с улыбкой вышел вперед и почтительно обратился к государю:
Фан Сюаньлин с улыбкой вышел вперед и почтительно обратился к государю:
— Ваше Величество, а ведь в этих грубых речах сокрыта глубокая истина. Смуту в Поднебесной сеют лишь те, кто наделен непомерной силой и выдающимся умом. Если бы все эти буйные таланты добровольно ушли в Белый нефритовый город, ваш покорный слуга с радостью последовал бы за ними, дабы приглядеть за порядком! Ха-ха-ха...
— Ваше Величество, а ведь в этих грубых речах сокрыта глубокая истина. Смуту в Поднебесной сеют лишь те, кто наделен непомерной силой и выдающимся умом. Если бы все эти буйные таланты добровольно ушли в Белый нефритовый город, ваш покорный слуга с радостью последовал бы за ними, дабы приглядеть за порядком! Ха-ха-ха...
Тут же половина присутствующих принялась наперебой заявлять о своем желании отправиться в Белый нефритовый город. Разумеется, многие просто хотели выставить себя «выдающимися мужами», способными поколебать устои государства. Больше всех усердствовал Глупый Юйчи, у которого ума было не больше, чем у булыжника. Юнь Е, наблюдая за ним из своего укрытия, мысленно выругался.
Тут же половина присутствующих принялась наперебой заявлять о своем желании отправиться в Белый нефритовый город. Разумеется, многие просто хотели выставить себя «выдающимися мужами», способными поколебать устои государства. Больше всех усердствовал Глупый Юйчи, у которого ума было не больше, чем у булыжника. Юнь Е, наблюдая за ним из своего укрытия, мысленно выругался.
"Куда ты-то лезешь, старый дурак? Ты же и так деревянный с головы до ног, тебе и превращаться ни во что не надо!"
"Куда ты-то лезешь, старый дурак? Ты же и так деревянный с головы до ног, тебе и превращаться ни во что не надо!"
Императорский зал заседаний вмиг превратился в шумный базар. Ли Шиминь недовольно хмурился, глядя на этот балаган, и ему пришлось долго и громко кашлять, чтобы утихомирить разошедшихся министров. Заметив, как Юнь Е осторожно высовывает голову из-за колонны, император почувствовал, как к горлу подступает раздражение.
Императорский зал заседаний вмиг превратился в шумный базар. Ли Шиминь недовольно хмурился, глядя на этот балаган, и ему пришлось долго и громко кашлять, чтобы утихомирить разошедшихся министров. Заметив, как Юнь Е осторожно высовывает голову из-за колонны, император почувствовал, как к горлу подступает раздражение.
— Эй, стража! А ну-ка вытащите его оттуда! — велел он внутренним евнухам.
— Эй, стража! А ну-ка вытащите его оттуда! — велел он внутренним евнухам.
Юнь Е под руки вывели на середину зала. Император холодно хмыкнул:
Юнь Е под руки вывели на середину зала. Император холодно хмыкнул:
— Распустились! Устроили тут ярмарку, никакой чинности! Раз уж министр Ли получил ответы на свои вопросы, то пусть Кудрявый гость сам вершит свою судьбу, не стоит о нем горевать. Хоть семена чудодейственного картофеля и раздобыл этот смутьян, преподнес их престолу именно Юнь Е. Я обещал вознаградить его за этот великий подвиг титулом маркиза и десятью тысячами золотых монет, и императорское слово нерушимо. Слуги, несите облачение!
— Распустились! Устроили тут ярмарку, никакой чинности! Раз уж министр Ли получил ответы на свои вопросы, то пусть Кудрявый гость сам вершит свою судьбу, не стоит о нем горевать. Хоть семена чудодейственного картофеля и раздобыл этот смутьян, преподнес их престолу именно Юнь Е. Я обещал вознаградить его за этот великий подвиг титулом маркиза и десятью тысячами золотых монет, и императорское слово нерушимо. Слуги, несите облачение!
Двое слуг почтительно внесли поднос, на котором покоились расшитый золотом лиловый венец и алая мантия маркиза.
Двое слуг почтительно внесли поднос, на котором покоились расшитый золотом лиловый венец и алая мантия маркиза.
Чэн Яоцзинь с широкой улыбкой выступил вперед и низко поклонился государю:
Чэн Яоцзинь с широкой улыбкой выступил вперед и низко поклонился государю:
— Ваше Величество, мой оболтус крепко дружит с Юнь Е. Позвольте вашему старому слуге собственноручно водрузить венец на голову этого мальчишки?
— Ваше Величество, мой оболтус крепко дружит с Юнь Е. Позвольте вашему старому слуге собственноручно водрузить венец на голову этого мальчишки?
Ли Шиминь благосклонно кивнул.
Ли Шиминь благосклонно кивнул.
У подножия императорского трона зазвучала торжественная ритуальная музыка. Министр ритуалов Ван Гуй зачитал императорский указ — его зычный, чистый голос, хоть и с непривычным говором, лился на удивление гармонично.
У подножия императорского трона зазвучала торжественная ритуальная музыка. Министр ритуалов Ван Гуй зачитал императорский указ — его зычный, чистый голос, хоть и с непривычным говором, лился на удивление гармонично.
Четыре дворцовые девы плавной поступью приблизились к Юнь Е. Они бережно сняли с него скромное верхнее платье, убрали простой золотой обруч, удерживающий волосы, и тщательно расчесали их, собрав на макушке в аккуратный узел. Затем на плечи Юнь Е легла алая мантия маркиза, подпоясанная изящным нефритовым кушаком. Служанки низко поклонились и безмолвно удалились.
Четыре дворцовые девы плавной поступью приблизились к Юнь Е. Они бережно сняли с него скромное верхнее платье, убрали простой золотой обруч, удерживающий волосы, и тщательно расчесали их, собрав на макушке в аккуратный узел. Затем на плечи Юнь Е легла алая мантия маркиза, подпоясанная изящным нефритовым кушаком. Служанки низко поклонились и безмолвно удалились.
Чэн Яоцзинь, покачиваясь, подошел к Юнь Е. Он взял расшитый золотом лиловый венец, водрузил его на голову юноши, закрепил нефритовой шпилькой и завязал шелковые ленты под подбородком. После этого старый генерал зычным голосом произнес напутственные слова, призывая Юнь Е верно служить престолу и не забывать о великой милости государя.
Чэн Яоцзинь, покачиваясь, подошел к Юнь Е. Он взял расшитый золотом лиловый венец, водрузил его на голову юноши, закрепил нефритовой шпилькой и завязал шелковые ленты под подбородком. После этого старый генерал зычным голосом произнес напутственные слова, призывая Юнь Е верно служить престолу и не забывать о великой милости государя.
Музыка стихла, и напутствие подошло к концу. Фан Сюаньлин лично закрепил на поясе новоиспеченного маркиза мешочек с золотой рыбой — знак высочайшего положения. Держа Юнь Е под руку, он совершил вместе с ним три коленопреклонения и девять земных поклонов, благодаря императора за оказанную милость. Ли Шиминь произнес несколько ободряющих слов, знаменуя завершение церемонии. Евнух зычно объявил об окончании аудиенции, и государь первым покинул зал на своем паланкине.
Музыка стихла, и напутствие подошло к концу. Фан Сюаньлин лично закрепил на поясе новоиспеченного маркиза мешочек с золотой рыбой — знак высочайшего положения. Держа Юнь Е под руку, он совершил вместе с ним три коленопреклонения и девять земных поклонов, благодаря императора за оказанную милость. Ли Шиминь произнес несколько ободряющих слов, знаменуя завершение церемонии. Евнух зычно объявил об окончании аудиенции, и государь первым покинул зал на своем паланкине.
Придворные тут же обступили Юнь Е, наперебой поздравляя его и складывая ладони в вежливых поклонах. Растерявшийся от такого обилия внимания, юноша лишь неловко кланялся в ответ, едва успевая благодарить каждого.
Придворные тут же обступили Юнь Е, наперебой поздравляя его и складывая ладони в вежливых поклонах. Растерявшийся от такого обилия внимания, юноша лишь неловко кланялся в ответ, едва успевая благодарить каждого.
— Ну что, маркиз Юнь, — с добродушным смехом окликнул его Ню Цзиньда, — теперь ты у нас настоящий господин! Когда велишь закатывать праздничный пир в своем поместье?
— Ну что, маркиз Юнь, — с добродушным смехом окликнул его Ню Цзиньда, — теперь ты у нас настоящий господин! Когда велишь закатывать праздничный пир в своем поместье?
— Уж этот прохвост знает толк в хорошей еде! — вмешался Чэн Яоцзинь. — У меня от его стряпни до сих пор слюнки текут. Пир должен быть знатным, никак нельзя ударить в грязь лицом. Я скажу твоей тетушке Пэй, пускай возьмет все хлопоты на себя. Твои домашние пока еще не обучены устраивать приемы такого размаха.
— Уж этот прохвост знает толк в хорошей еде! — вмешался Чэн Яоцзинь. — У меня от его стряпни до сих пор слюнки текут. Пир должен быть знатным, никак нельзя ударить в грязь лицом. Я скажу твоей тетушке Пэй, пускай возьмет все хлопоты на себя. Твои домашние пока еще не обучены устраивать приемы такого размаха.

Комментарии

Загрузка...