— В следующем году будет саранча?
— В следующем году будет саранча?
Старик Чэн мертвой хваткой вцепился в плечи Юнь Е. Он перевел взгляд на залитую ярким солнцем поляну за порогом шатра — происходящее казалось ему полнейшей нелепицей. Какой смертный способен предвидеть грядущее? И хотя Юнь Е уже не раз являл умения, мало чем отличавшиеся от божественных чудес, Чэн Яоцзинь все еще сомневался в правдивости его слов. Не потому, что не доверял парню, а из-за слишком высоких ставок. Стоило допустить оплошность, и на них мигом нацепили бы клеймо смутьянов, сеющих панику среди простого люда. Особенно сейчас, когда в Поднебесной и без того было неспокойно. Осторожность требовалась во всем. Конечно, самым надежным выходом было бы просто промолчать: никто ничего не узнает, а значит, и беды не случится. Но стоило Чэню представить ту жуткую картину, которую описал Юнь Е — выжженную на тысячи ли пустошь и доведенных до отчаяния людей, меняющих собственных детей на чужих, дабы не умереть с голоду, — как даже у этого бывалого, привыкшего к рекам крови генерала мороз пошел по коже.
Старик Чэн мертвой хваткой вцепился в плечи Юнь Е. Он перевел взгляд на залитую ярким солнцем поляну за порогом шатра — происходящее казалось ему полнейшей нелепицей. Какой смертный способен предвидеть грядущее? И хотя Юнь Е уже не раз являл умения, мало чем отличавшиеся от божественных чудес, Чэн Яоцзинь все еще сомневался в правдивости его слов. Не потому, что не доверял парню, а из-за слишком высоких ставок. Стоило допустить оплошность, и на них мигом нацепили бы клеймо смутьянов, сеющих панику среди простого люда. Особенно сейчас, когда в Поднебесной и без того было неспокойно. Осторожность требовалась во всем. Конечно, самым надежным выходом было бы просто промолчать: никто ничего не узнает, а значит, и беды не случится. Но стоило Чэню представить ту жуткую картину, которую описал Юнь Е — выжженную на тысячи ли пустошь и доведенных до отчаяния людей, меняющих собственных детей на чужих, дабы не умереть с голоду, — как даже у этого бывалого, привыкшего к рекам крови генерала мороз пошел по коже.
Перед ним стоял тугой узел, который невозможно было распутать. Будь старик Чэн один, он бы, пожалуй, так не метался. Но ведь Юнь Е только-только отыскал свою семью, и клан Юнь наконец-то получил надежду на процветание. Погубить этого мальчишку из-за пророчества о саранче было бы непростительной потерей.
Перед ним стоял тугой узел, который невозможно было распутать. Будь старик Чэн один, он бы, пожалуй, так не метался. Но ведь Юнь Е только-только отыскал свою семью, и клан Юнь наконец-то получил надежду на процветание. Погубить этого мальчишку из-за пророчества о саранче было бы непростительной потерей.
— Дядя, не стоит так терзаться, — мягко ответил Юнь Е. — Мой почтенный учитель был человеком поистине божественным. И хотя я собственноручно предал его прах огню и развеял над Хуанхэ, я до сих пор не уверен, действительно ли старик мертв. Боюсь, вся эта комедия с погребением — лишь очередной его ловкий трюк «золотой цикады, сбрасывающей кожу», затеянный только для того, чтобы вытолкнуть меня в мир смертных. К слову, проворачивает он такое не впервые. Помню, как-то раз, спасаясь от преследователей-мусульман, старик притворился мертвым настолько искусно, что у него по коже уже личинки поползли. Мне тогда едва исполнилось восемь лет. Кое-как, надрываясь из последних сил, я вырыл яму, чтобы похоронить его, а этот старый пройдоха вдруг ожил, схватил меня в охапку и промчался без передышки триста ли, только бы оторваться от погони. Так что раз он сказал, что в следующем году грядет саранча, значит, так оно и будет. Тут ошибки быть не может.
— Дядя, не стоит так терзаться, — мягко ответил Юнь Е. — Мой почтенный учитель был человеком поистине божественным. И хотя я собственноручно предал его прах огню и развеял над Хуанхэ, я до сих пор не уверен, действительно ли старик мертв. Боюсь, вся эта комедия с погребением — лишь очередной его ловкий трюк «золотой цикады, сбрасывающей кожу», затеянный только для того, чтобы вытолкнуть меня в мир смертных. К слову, проворачивает он такое не впервые. Помню, как-то раз, спасаясь от преследователей-мусульман, старик притворился мертвым настолько искусно, что у него по коже уже личинки поползли. Мне тогда едва исполнилось восемь лет. Кое-как, надрываясь из последних сил, я вырыл яму, чтобы похоронить его, а этот старый пройдоха вдруг ожил, схватил меня в охапку и промчался без передышки триста ли, только бы оторваться от погони. Так что раз он сказал, что в следующем году грядет саранча, значит, так оно и будет. Тут ошибки быть не может.
От этого рассказа Чэн Яоцзинь окончательно лишился дара речи. Ожить, когда по телу уже ползают черви? Да это же курам на смех! Но Юнь Е говорил с таким серьезным лицом, что у генерала даже нога дернулась — едва сдержался, чтобы не дать парню заслуженного пинка. Старик уже открыл было рот, чтобы возразить, но Юнь Е жестом остановил его:
От этого рассказа Чэн Яоцзинь окончательно лишился дара речи. Ожить, когда по телу уже ползают черви? Да это же курам на смех! Но Юнь Е говорил с таким серьезным лицом, что у генерала даже нога дернулась — едва сдержался, чтобы не дать парню заслуженного пинка. Старик уже открыл было рот, чтобы возразить, но Юнь Е жестом остановил его:
— Я прекрасно понимаю ваши опасения, дядя. Но раз уж я явился в этот мир и принял чин от Его Величества, то получать жалование и отводить от людей беду — мой прямой долг. Это закон человеческого бытия. Я верю своему учителю. И поставить на кон собственную жизнь, чтобы доказать истинность его слов, — моя обязанность как ученика. Я решил сам направить доклад престолу. Вам же, дядя Чэн, в эту мутную воду лезть не стоит.
— Я прекрасно понимаю ваши опасения, дядя. Но раз уж я явился в этот мир и принял чин от Его Величества, то получать жалование и отводить от людей беду — мой прямой долг. Это закон человеческого бытия. Я верю своему учителю. И поставить на кон собственную жизнь, чтобы доказать истинность его слов, — моя обязанность как ученика. Я решил сам направить доклад престолу. Вам же, дядя Чэн, в эту мутную воду лезть не стоит.
Юнь Е впервые в жизни принимал столь серьезное решение. План действий он обдумал еще в дороге.
Юнь Е впервые в жизни принимал столь серьезное решение. План действий он обдумал еще в дороге.
«Если не предупредить Ли Второго и его министров, весь Гуаньчжун превратится в сущий ад, — Юнь Е ощутил, как кожа на голове немеет от ужаса. — В прошлой жизни на экране компьютера я видел кадры великого голода в Африке. Тот истощенный ребенок с огромной головой, за которым терпеливо следит стервятник... Юная девушка, которая должна быть полна сил и красоты, а лежит на куче соломы, похожая на обтянутый кожей скелет... Саранча сделает то же самое с нашими землями»
«Если не предупредить Ли Второго и его министров, весь Гуаньчжун превратится в сущий ад, — Юнь Е ощутил, как кожа на голове немеет от ужаса. — В прошлой жизни на экране компьютера я видел кадры великого голода в Африке. Тот истощенный ребенок с огромной головой, за которым терпеливо следит стервятник... Юная девушка, которая должна быть полна сил и красоты, а лежит на куче соломы, похожая на обтянутый кожей скелет... Саранча сделает то же самое с нашими землями»
В исторических хрониках черным по белому было записано: «В Гуаньчжуне повсюду саранча, пожрала она все посевы и травы дочиста. Тучи ее затмевали солнце, не давая пройти ни людям, ни коням, а рвы и канавы были забиты ею до краев».
В исторических хрониках черным по белому было записано: «В Гуаньчжуне повсюду саранча, пожрала она все посевы и травы дочиста. Тучи ее затмевали солнце, не давая пройти ни людям, ни коням, а рвы и канавы были забиты ею до краев».
Подобное бедствие могли сотворить лишь миллиарды прожорливых тварей. И пожирали они не просто траву — они пожирали человеческие жизни. Юнь Е ни за что не согласился бы безучастно смотреть на то, как это чудовищное предсказание сбывается наяву.
Подобное бедствие могли сотворить лишь миллиарды прожорливых тварей. И пожирали они не просто траву — они пожирали человеческие жизни. Юнь Е ни за что не согласился бы безучастно смотреть на то, как это чудовищное предсказание сбывается наяву.
Старик Чэн опешил. Был ли это тот самый юнец, который еще вчера беззаботно ухмылялся и которого он то и дело пинал за глупые выходки? Когда Юнь Е твердо произнес, что не может спокойно взирать на приближающееся бедствие, Чэн Яоцзинь почувствовал, как глубоко изменился этот мальчишка. Он повзрослел, в нем родилось истинное благородство и готовность нести бремя ответственности за чужие жизни. И неважно, налетит ли саранча в следующем году — одно лишь мужество и милосердие Юнь Е уже ставили его на голову выше всех тех трусливых чинуш, что пеклись лишь о собственной шкуре.
Старик Чэн опешил. Был ли это тот самый юнец, который еще вчера беззаботно ухмылялся и которого он то и дело пинал за глупые выходки? Когда Юнь Е твердо произнес, что не может спокойно взирать на приближающееся бедствие, Чэн Яоцзинь почувствовал, как глубоко изменился этот мальчишка. Он повзрослел, в нем родилось истинное благородство и готовность нести бремя ответственности за чужие жизни. И неважно, налетит ли саранча в следующем году — одно лишь мужество и милосердие Юнь Е уже ставили его на голову выше всех тех трусливых чинуш, что пеклись лишь о собственной шкуре.
Старик молча полез под лежанку, смахнул пыль с темного глиняного кувшина, с треском сбил сургучную печать и сделал глубокий, жадный глоток. Затем протянул кувшин парню. Юнь Е без лишних слов принял его, тоже приложился от души и вернул Чэн Яоцзиню.
Старик молча полез под лежанку, смахнул пыль с темного глиняного кувшина, с треском сбил сургучную печать и сделал глубокий, жадный глоток. Затем протянул кувшин парню. Юнь Е без лишних слов принял его, тоже приложился от души и вернул Чэн Яоцзиню.
Они переглянулись и одновременно расхохотались. Чэн Яоцзинь радовался тому, что в Великой Тан мужает еще один достойный муж, способный стать опорой государства. Юнь Е же смеялся над собственной глупостью — он окончательно растоптал свое золотое правило «безопасность превыше всего», но в его груди теперь бушевал неистовый восторг грядущего сражения.
Они переглянулись и одновременно расхохотались. Чэн Яоцзинь радовался тому, что в Великой Тан мужает еще один достойный муж, способный стать опорой государства. Юнь Е же смеялся над собственной глупостью — он окончательно растоптал свое золотое правило «безопасность превыше всего», но в его груди теперь бушевал неистовый восторг грядущего сражения.
«Пусть так. Лучше побыть героем хоть пару минут, чем всю жизнь волочить трусливое и бессмысленное существование, — с улыбкой подумал Юнь Е. — Быть героем, оказывается, не так уж и плохо. По крайней мере, это позволило мне отведать отличного вина из личных запасов старого генерала»
«Пусть так. Лучше побыть героем хоть пару минут, чем всю жизнь волочить трусливое и бессмысленное существование, — с улыбкой подумал Юнь Е. — Быть героем, оказывается, не так уж и плохо. По крайней мере, это позволило мне отведать отличного вина из личных запасов старого генерала»
Однако стоило ему потянуться за вторым глотком, как Чэн Яоцзинь сухо отрезал:
Однако стоило ему потянуться за вторым глотком, как Чэн Яоцзинь сухо отрезал:
— В этом деле будешь слушаться меня, отсебятины не пороть!
— В этом деле будешь слушаться меня, отсебятины не пороть!
И весомым пинком выставил новоиспеченного героя вон из генеральского шатра.
И весомым пинком выставил новоиспеченного героя вон из генеральского шатра.
***
***
Военный лагерь Левой воинской гвардии
Военный лагерь Левой воинской гвардии
Кто такой герой? В эти неспокойные времена тот, кто рубит вражеские знамена и сносит головы генералам, героем уже не считался. Таких повидали немало. В Левой воинской гвардии едва ли нашелся бы офицер, не записавший на свой счет парочку вражеских воевод. Этим никого не удивишь. Но вот если ты способен в одиночку свалить матерого быка, точным ударом вогнать армейский штык прямо ему в сердце и спустить всю кровь до единой капли в подставленный таз — вот тогда ты настоящий герой.
Кто такой герой? В эти неспокойные времена тот, кто рубит вражеские знамена и сносит головы генералам, героем уже не считался. Таких повидали немало. В Левой воинской гвардии едва ли нашелся бы офицер, не записавший на свой счет парочку вражеских воевод. Этим никого не удивишь. Но вот если ты способен в одиночку свалить матерого быка, точным ударом вогнать армейский штык прямо ему в сердце и спустить всю кровь до единой капли в подставленный таз — вот тогда ты настоящий герой.
Именно этим сейчас и занимался Чэн Чумо под восторженные выкрики обступивших его солдат. Зажав в зубах окровавленный трехгранный штык, он напряг могучие руки и подвесил тяжелую тушу на перекладину. Тут же подбежали мясники, принявшись ловко потрошить и свежевать быка.
Именно этим сейчас и занимался Чэн Чумо под восторженные выкрики обступивших его солдат. Зажав в зубах окровавленный трехгранный штык, он напряг могучие руки и подвесил тяжелую тушу на перекладину. Тут же подбежали мясники, принявшись ловко потрошить и свежевать быка.
Весь военный лагерь превратился в гигантскую бойню. Великий генерал Чэн отдал приказ: забить весь скот, который невозможно увести с собой, и пустить мясо на заготовку сушеной говядины. Юнь Е тоже не сидел без дела: он приспособил субпродукты для начинки колбас, которые затем коптили и высушивали для длительного хранения. Левая воинская гвардия лихорадочно запасалась провиантом. Солдаты не понимали причин такой спешки, но думали, что готовится крупный военный поход, а потому пребывали в крайнем возбуждении.
Весь военный лагерь превратился в гигантскую бойню. Великий генерал Чэн отдал приказ: забить весь скот, который невозможно увести с собой, и пустить мясо на заготовку сушеной говядины. Юнь Е тоже не сидел без дела: он приспособил субпродукты для начинки колбас, которые затем коптили и высушивали для длительного хранения. Левая воинская гвардия лихорадочно запасалась провиантом. Солдаты не понимали причин такой спешки, но думали, что готовится крупный военный поход, а потому пребывали в крайнем возбуждении.
Великий генерал Чэн не улыбался уже без малого две недели. На лице Его Высочества Наследного Принца тоже не было прежней беззаботности. Недавно вернувшийся заместитель командующего Ню Цзиньда ходил с налитыми кровью глазами, готовый сожрать любого, кто подвернется под руку. Герцог Чжао, господин Чжансунь Уцзи, примчался в лагерь на рассвете и унесся обратно в Чанъань, даже не передохнув. Юнь Е, которого император совсем недавно пожаловал титулом маркиза Ланьтяня, тоже ходил мрачнее тучи.
Великий генерал Чэн не улыбался уже без малого две недели. На лице Его Высочества Наследного Принца тоже не было прежней беззаботности. Недавно вернувшийся заместитель командующего Ню Цзиньда ходил с налитыми кровью глазами, готовый сожрать любого, кто подвернется под руку. Герцог Чжао, господин Чжансунь Уцзи, примчался в лагерь на рассвете и унесся обратно в Чанъань, даже не передохнув. Юнь Е, которого император совсем недавно пожаловал титулом маркиза Ланьтяня, тоже ходил мрачнее тучи.
В лагере шептались, что стряслось нечто ужасное. Неужели тюркюты снова прорвали границы и движутся на Чанъань?
В лагере шептались, что стряслось нечто ужасное. Неужели тюркюты снова прорвали границы и движутся на Чанъань?
***
***
— Действительно ли грядет саранча?
— Действительно ли грядет саранча?
В пятидесятый или шестидесятый раз за последние десять дней Ню Цзиньда глухо задавал этот вопрос Юнь Е, не сводя с него тяжелого взгляда.
В пятидесятый или шестидесятый раз за последние десять дней Ню Цзиньда глухо задавал этот вопрос Юнь Е, не сводя с него тяжелого взгляда.
После того как Чэн Яоцзинь поделился новостями с Наследным принцем, а тот тайно отправил личное послание Императрице Чжансунь, старый Чэн развернул невиданную по масштабам кампанию по скупке продовольствия. Подчистую выгребались все излишки зерна по всему Лунъю. Пользуясь тем, что к концу осени скот нагулял жир, животных резали тысячами. В окрестные леса и горы Лунъю уходили целые отряды охотников для заготовки дичи.
После того как Чэн Яоцзинь поделился новостями с Наследным принцем, а тот тайно отправил личное послание Императрице Чжансунь, старый Чэн развернул невиданную по масштабам кампанию по скупке продовольствия. Подчистую выгребались все излишки зерна по всему Лунъю. Пользуясь тем, что к концу осени скот нагулял жир, животных резали тысячами. В окрестные леса и горы Лунъю уходили целые отряды охотников для заготовки дичи.
Столь бурная деятельность Чэн Яоцзиня не могла укрыться от проницательного взора Чжансунь Уцзи. Почуяв неладное, он выведал причину и тут же сам включился в продовольственную гонку, из-за чего цены на зерно в Лунъю взлетели до небес. Уездный судья Лю Фулу первым делом прислал Юнь Е пять тысяч связок медных монет, наотрез отказавшись от прежних договоренностей о выплате долга зерном.
Столь бурная деятельность Чэн Яоцзиня не могла укрыться от проницательного взора Чжансунь Уцзи. Почуяв неладное, он выведал причину и тут же сам включился в продовольственную гонку, из-за чего цены на зерно в Лунъю взлетели до небес. Уездный судья Лю Фулу первым делом прислал Юнь Е пять тысяч связок медных монет, наотрез отказавшись от прежних договоренностей о выплате долга зерном.
Провизия непрерывным потоком текла в военные амбары. Как только накапливалось десять тысяч даней зерна, отряд из ста гвардейцев Правой гвардии Наследного принца под конвоем отправлял караван в Чанъань. В качестве погонщиков и возчиков задействовали вспомогательные войска Лунъю.
Провизия непрерывным потоком текла в военные амбары. Как только накапливалось десять тысяч даней зерна, отряд из ста гвардейцев Правой гвардии Наследного принца под конвоем отправлял караван в Чанъань. В качестве погонщиков и возчиков задействовали вспомогательные войска Лунъю.
Чжансунь Уцзи действовал еще чище и жестче: он выменивал у племен туюйхунь соль на лошадей и скот, а затем сбывал этих животных, забирая взамен все зерно до последнего зернышка. Своей мертвой хваткой он фактически обобрал кочевников Тубо и Туюйхунь, лишив их и без того скудных запасов провизии. С одной стороны, это позволяло забить закрома Великой Тан, с другой — напрочь лишало эти пограничные государства возможности развязать войну в ближайшие годы.
Чжансунь Уцзи действовал еще чище и жестче: он выменивал у племен туюйхунь соль на лошадей и скот, а затем сбывал этих животных, забирая взамен все зерно до последнего зернышка. Своей мертвой хваткой он фактически обобрал кочевников Тубо и Туюйхунь, лишив их и без того скудных запасов провизии. С одной стороны, это позволяло забить закрома Великой Тан, с другой — напрочь лишало эти пограничные государства возможности развязать войну в ближайшие годы.
***
***
Ню Цзиньда вернулся в лагерь сияющим и торжественно зачитал императорский указ. За великие заслуги Юнь Е был пожалован титулом маркиза Ланьтяня с правом наследования и реальным владением в тысячу дворов. Чэн Яоцзинь за возведение лагеря и укреплений поднялся еще на одну ступень в табели о рангах, получив чин великого генерала гвардии второго младшего класса. Сам Ню Цзиньда удостоился звания великого генерала Хуайхуа третьего старшего класса. Чэн Чумо повысили до чина военного трибуна Чжаову пятого младшего класса. Даже Чжан Чэн — тот самый дозорный, что первым встретил Юнь Е в степи, — выслужил чин военного трибуна Жэньюн девятого старшего класса. Как говорится, когда один человек обретает Дао, даже его куры и собаки возносятся на небеса.
Ню Цзиньда вернулся в лагерь сияющим и торжественно зачитал императорский указ. За великие заслуги Юнь Е был пожалован титулом маркиза Ланьтяня с правом наследования и реальным владением в тысячу дворов. Чэн Яоцзинь за возведение лагеря и укреплений поднялся еще на одну ступень в табели о рангах, получив чин великого генерала гвардии второго младшего класса. Сам Ню Цзиньда удостоился звания великого генерала Хуайхуа третьего старшего класса. Чэн Чумо повысили до чина военного трибуна Чжаову пятого младшего класса. Даже Чжан Чэн — тот самый дозорный, что первым встретил Юнь Е в степи, — выслужил чин военного трибуна Жэньюн девятого старшего класса. Как говорится, когда один человек обретает Дао, даже его куры и собаки возносятся на небеса.
Ню Цзиньда взахлеб рассказывал о том, как во дворце Тайцзи перед лицом сотен изумленных сановников император Ли Шиминь собственноручно разбил глиняный чан, разгреб землю руками и вытащил семь крупных картофелин общим весом в шесть цзиней и четыре ляна. Весь зал погрузился в безумие: одни чиновники рыдали от счастья в голос, другие колотили себя в грудь и топали ногами, третьи возносили благодарственные молитвы Небесам. Сам Его Величество смеялся сквозь слезы, напрочь позабыв о своем величественном императорском облике. Тогда же, при всеобщем ликовании, он объявил о даровании Юнь Е титула маркиза Ланьтяня — невиданная милость, ведь со времен основания династии это был первый случай, когда столь высокий удел давался за мирные труды, а не за ратные подвиги.
Ню Цзиньда взахлеб рассказывал о том, как во дворце Тайцзи перед лицом сотен изумленных сановников император Ли Шиминь собственноручно разбил глиняный чан, разгреб землю руками и вытащил семь крупных картофелин общим весом в шесть цзиней и четыре ляна. Весь зал погрузился в безумие: одни чиновники рыдали от счастья в голос, другие колотили себя в грудь и топали ногами, третьи возносили благодарственные молитвы Небесам. Сам Его Величество смеялся сквозь слезы, напрочь позабыв о своем величественном императорском облике. Тогда же, при всеобщем ликовании, он объявил о даровании Юнь Е титула маркиза Ланьтяня — невиданная милость, ведь со времен основания династии это был первый случай, когда столь высокий удел давался за мирные труды, а не за ратные подвиги.
Однако Ню Цзиньда говорил и говорил, но замечал, что ни на лице Наследного принца, ни у Чэн Яоцзиня, ни у самого Юнь Е не появилось и тени радости. Когда же старый соратник наконец поведал ему о страшном пророчестве, Ню Цзиньда со всего маху обрушил кулак на письменный стол, разнеся его в щепки. Вся его былая радость испарилась без следа.
Однако Ню Цзиньда говорил и говорил, но замечал, что ни на лице Наследного принца, ни у Чэн Яоцзиня, ни у самого Юнь Е не появилось и тени радости. Когда же старый соратник наконец поведал ему о страшном пророчестве, Ню Цзиньда со всего маху обрушил кулак на письменный стол, разнеся его в щепки. Вся его былая радость испарилась без следа.

Комментарии

Загрузка...