Выступили в июне, вернулись лишь в августе. Юнь Е принял участие в этом так называемом карательном походе Левой воинской гвардии, но вместо ожидаемого военного пафоса и благородного порыва ощутил лишь бескрайнюю усталость и смертную скуку. Цяны, точно испуганные зайцы, врассыпную бросались по склонам гор при одном виде суровых знамен. Никакого организованного сопротивления, никаких хитроумных тактических маневров — разгром их главного стойбища походил скорее на банальную бойню. Левая гвардия надвигалась неодолимой лавиной, равняя с землей всё живое на своем пути. Перед лицом столь сокрушительной мощи любые уловки выглядели жалко. Быть может, в учебниках и писали о битвах, где малые силы побеждали превосходящие полчища, но к войне между цянами и танским войском это не имело никакого отношения. Некогда великий и гордый народ теперь даже не заслуживал права именоваться достойным противником Великой Тан. А ведь армий, подобных Левой гвардии, у империи было еще одиннадцать.
Выступили в июне, вернулись лишь в августе. Юнь Е принял участие в этом так называемом карательном походе Левой воинской гвардии, но вместо ожидаемого военного пафоса и благородного порыва ощутил лишь бескрайнюю усталость и смертную скуку. Цяны, точно испуганные зайцы, врассыпную бросались по склонам гор при одном виде суровых знамен. Никакого организованного сопротивления, никаких хитроумных тактических маневров — разгром их главного стойбища походил скорее на банальную бойню. Левая гвардия надвигалась неодолимой лавиной, равняя с землей всё живое на своем пути. Перед лицом столь сокрушительной мощи любые уловки выглядели жалко. Быть может, в учебниках и писали о битвах, где малые силы побеждали превосходящие полчища, но к войне между цянами и танским войском это не имело никакого отношения. Некогда великий и гордый народ теперь даже не заслуживал права именоваться достойным противником Великой Тан. А ведь армий, подобных Левой гвардии, у империи было еще одиннадцать.
Герцог Лу, Чэн Яоцзинь, до последнего надеялся сойтись в сече с грозными тюрками или воинственными тубо, дабы во всем блеске явить миру свое полководческое величие. Увы, судьба распорядилась иначе. Тубо на своем далеком высокогорном плато увязли в междоусобной грызне за престол и нахальные провокации старого генерала попросту проигнорировали. Тюрки же откочевали вглубь бескрайних степей. И хотя господин Чжансунь Уцзи совершил дерзкий набег на их лагеря, отбив пленных рабов, кочевники всё равно остались при своей выгоде и теперь благоразумно не высовывались из степных просторов.
Герцог Лу, Чэн Яоцзинь, до последнего надеялся сойтись в сече с грозными тюрками или воинственными тубо, дабы во всем блеске явить миру свое полководческое величие. Увы, судьба распорядилась иначе. Тубо на своем далеком высокогорном плато увязли в междоусобной грызне за престол и нахальные провокации старого генерала попросту проигнорировали. Тюрки же откочевали вглубь бескрайних степей. И хотя господин Чжансунь Уцзи совершил дерзкий набег на их лагеря, отбив пленных рабов, кочевники всё равно остались при своей выгоде и теперь благоразумно не высовывались из степных просторов.
Поднебесная точно по мановению волшебной палочки погрузилась в покой, словно и не бушевали над ней пожары войны. Разве что великий генерал Чэн без умолку сотрясал воздух криками о том, что лично отправится в Великую степь и принесет голову кагана Хели. Впрочем, на его громогласные угрозы никто не обращал внимания. Казалось, во всей империи Тан предпочли забыть о самом существовании неуемного полководца или же, сгорая от стыда за его повадки, просто не желали поминать его имя вслух. Раз уж Левую гвардию отправили на довольствие в Лунъю, сиди тихо, ешь свой хлеб и не затевай драк без нужды. В мире наконец-то воцарилась тишина — чудо, доставшееся слишком дорогой ценой. Дайте же простому люду хотя бы перевести дух.
Поднебесная точно по мановению волшебной палочки погрузилась в покой, словно и не бушевали над ней пожары войны. Разве что великий генерал Чэн без умолку сотрясал воздух криками о том, что лично отправится в Великую степь и принесет голову кагана Хели. Впрочем, на его громогласные угрозы никто не обращал внимания. Казалось, во всей империи Тан предпочли забыть о самом существовании неуемного полководца или же, сгорая от стыда за его повадки, просто не желали поминать его имя вслух. Раз уж Левую гвардию отправили на довольствие в Лунъю, сиди тихо, ешь свой хлеб и не затевай драк без нужды. В мире наконец-то воцарилась тишина — чудо, доставшееся слишком дорогой ценой. Дайте же простому люду хотя бы перевести дух.
Для Юнь Е же начались сущие мучения. С тех пор как старый генерал Чэн отведал лапши с острым маслом, он не упускал случая прихвастнуть перед боевыми товарищами этим яством, расписывая его как пищу самих богов, коей не место в подлунном мире. Дядя Ню, Ню Цзиньда, в долгу не остался: хмыкнув, он заявил, что лично приложил руку к патенту на чин этого мальчишки, а стало быть, имеет полное право на миску приличной еды. С этими словами он бесцеремонно уселся в шатре Юнь Е и принялся с добродушной улыбкой ждать обеда.
Для Юнь Е же начались сущие мучения. С тех пор как старый генерал Чэн отведал лапши с острым маслом, он не упускал случая прихвастнуть перед боевыми товарищами этим яством, расписывая его как пищу самих богов, коей не место в подлунном мире. Дядя Ню, Ню Цзиньда, в долгу не остался: хмыкнув, он заявил, что лично приложил руку к патенту на чин этого мальчишки, а стало быть, имеет полное право на миску приличной еды. С этими словами он бесцеремонно уселся в шатре Юнь Е и принялся с добродушной улыбкой ждать обеда.
Юнь Е прекрасно понимал, что отказать этим прожженным воякам невозможно. А раз так, то лучше принять удар разом, не растягивая пытку: угостить не одного настырного старика, а созвать всех мало-мальски значимых офицеров лагеря. Сказано — сделано. Юнь Е достал все запасы жгучего перца, залил их кипящим маслом, сотворив огромную миску огненной заправки, а обозным рабочим велел нарвать целую корзину свежей дикой зелени. В помощники себе он созвал трех лагерных поваров, среди которых оказался и тот самый бедолага, битый им в прошлый раз. Измываться над слабыми Юнь Е не любил, да и совесть время от времени подавала голос. К тому же юноша рассчитывал, что за время готовки стряпухи переймут нехитрый рецепт и избавят его от назойливых визитов офицеров всех рангов и мастей.
Юнь Е прекрасно понимал, что отказать этим прожженным воякам невозможно. А раз так, то лучше принять удар разом, не растягивая пытку: угостить не одного настырного старика, а созвать всех мало-мальски значимых офицеров лагеря. Сказано — сделано. Юнь Е достал все запасы жгучего перца, залил их кипящим маслом, сотворив огромную миску огненной заправки, а обозным рабочим велел нарвать целую корзину свежей дикой зелени. В помощники себе он созвал трех лагерных поваров, среди которых оказался и тот самый бедолага, битый им в прошлый раз. Измываться над слабыми Юнь Е не любил, да и совесть время от времени подавала голос. К тому же юноша рассчитывал, что за время готовки стряпухи переймут нехитрый рецепт и избавят его от назойливых визитов офицеров всех рангов и мастей.
Когда нашлись два десятка огромных суповых пиал и исполинский котел, в котором при желании можно было сварить целого барана, всё наконец было готово. Оставалось лишь ждать дорогих гостей.
Когда нашлись два десятка огромных суповых пиал и исполинский котел, в котором при желании можно было сварить целого барана, всё наконец было готово. Оставалось лишь ждать дорогих гостей.
Гости пожаловали шумной гурьбой и ушли восвояси лишь за полночь. Явились они голодными как волки, а убирались прочь, едва переставляя ноги от обжорства. Юнь Е остался один на один с холодной луной. Ему только и оставалось, что тяжело вздыхать, глядя в ночное небо. Двадцать шестеро матерых мужей, двадцать шесть боевых командиров — и двадцать шесть ненасытных утроб! Целых восемьдесят цзиней муки, кадка растительного масла и две огромные корзины дикой зелени бесследно исчезли в желудках этих господ. Набив брюхо до отказа, они еще и ворчали, дескать, пиалы маловаты, много ли туда войдет? Мол, еда забавная, чисто попробовать ради новизны. Да разве ж ради «чисто попробовать» вылизывают миски дочиста, не оставляя ни капли бульона?!
Гости пожаловали шумной гурьбой и ушли восвояси лишь за полночь. Явились они голодными как волки, а убирались прочь, едва переставляя ноги от обжорства. Юнь Е остался один на один с холодной луной. Ему только и оставалось, что тяжело вздыхать, глядя в ночное небо. Двадцать шестеро матерых мужей, двадцать шесть боевых командиров — и двадцать шесть ненасытных утроб! Целых восемьдесят цзиней муки, кадка растительного масла и две огромные корзины дикой зелени бесследно исчезли в желудках этих господ. Набив брюхо до отказа, они еще и ворчали, дескать, пиалы маловаты, много ли туда войдет? Мол, еда забавная, чисто попробовать ради новизны. Да разве ж ради «чисто попробовать» вылизывают миски дочиста, не оставляя ни капли бульона?!
Три несчастных повара валялись на земле без сил, тяжело дыша и высунув языки подобно уставшим гончим. На штанах у каждого красовались отчетливые следы сапог — эти прожорливые скоты не скупились на пинки, требуя нести добавку как можно скорее. Юнь Е горько раскаивался, что связался с этой сворой смутьянов. Где же хваленое благородство древних мужей? Где их хваленая вежливость, скромность и привычка уступать ближнему? Стоило генералам Чэну и Ню наполнить свои чаши, как остальные набросились на котел, точно стая саранчи. Даже престарелый Хуан Чжиэнь, который в последнее время бредил математикой, позабыл о всяком приличии. Почтенный муж науки, уплетая лапшу за обе щеки, зычно требовал добавки, пинал стряпух и сам лез черпаком в котел, нисколько не боясь лопнуть от обжорства. И ведь никто вокруг даже глазом не повел — видать, в этих кругах подобное скотство считалось делом вполне обыденным.
Три несчастных повара валялись на земле без сил, тяжело дыша и высунув языки подобно уставшим гончим. На штанах у каждого красовались отчетливые следы сапог — эти прожорливые скоты не скупились на пинки, требуя нести добавку как можно скорее. Юнь Е горько раскаивался, что связался с этой сворой смутьянов. Где же хваленое благородство древних мужей? Где их хваленая вежливость, скромность и привычка уступать ближнему? Стоило генералам Чэну и Ню наполнить свои чаши, как остальные набросились на котел, точно стая саранчи. Даже престарелый Хуан Чжиэнь, который в последнее время бредил математикой, позабыл о всяком приличии. Почтенный муж науки, уплетая лапшу за обе щеки, зычно требовал добавки, пинал стряпух и сам лез черпаком в котел, нисколько не боясь лопнуть от обжорства. И ведь никто вокруг даже глазом не повел — видать, в этих кругах подобное скотство считалось делом вполне обыденным.
«Кто долго живет среди орхидей, перестает замечать их благоухание. Кто долго ютится в лавке торговца рыбой, привыкает к вони»
«Кто долго живет среди орхидей, перестает замечать их благоухание. Кто долго ютится в лавке торговца рыбой, привыкает к вони»
Эта мудрость поразила Юнь Е до глубины души. Из этой «рыбной лавки» под названием Левая гвардия нужно было уносить ноги, и как можно скорее.
Эта мудрость поразила Юнь Е до глубины души. Из этой «рыбной лавки» под названием Левая гвардия нужно было уносить ноги, и как можно скорее.
Щедро одарив поваров связкой медных монет, он проводил их взглядом и, сиротливо потирая пустой желудок, поплелся в свой шатер, где мгновенно провалился в глубокий сон.
Щедро одарив поваров связкой медных монет, он проводил их взглядом и, сиротливо потирая пустой желудок, поплелся в свой шатер, где мгновенно провалился в глубокий сон.
Ранним утром Юнь Е откинул полог шатра, и в лицо ему ударил сырой, пахнущий мокрой землей воздух. Ночью он спал без задних ног и даже не услышал, как разыгралась непогода. Глядя на сплошную стену дождя за порогом, юноша внезапно вспомнил про свой картофель.
Ранним утром Юнь Е откинул полог шатра, и в лицо ему ударил сырой, пахнущий мокрой землей воздух. Ночью он спал без задних ног и даже не услышал, как разыгралась непогода. Глядя на сплошную стену дождя за порогом, юноша внезапно вспомнил про свой картофель.
В мгновение ока он обогнул шатер. Его взору предстали пять огромных глиняных чанов. Картофельные побеги выглядели на диво крепкими и здоровыми. За те два месяца, что его не было, они вымахали почти в полтора чи и щеголяли пышной изумрудной листвой, полностью закрывавшей широкие горловины сосудов. Сами чаны стояли кругом — точь-в-точь лепестки дикой сливы, — а над ними высился аккуратный навес из соломы, надежно укрывавший драгоценные всходы от неистовства стихии. Лишь редкие капли умудрялись просочиться сквозь солому; они звучно шлепались о мясистые листья, дрожали на них чистейшим хрусталем, а затем скатывались вниз, бесследно исчезая в густой тени.
В мгновение ока он обогнул шатер. Его взору предстали пять огромных глиняных чанов. Картофельные побеги выглядели на диво крепкими и здоровыми. За те два месяца, что его не было, они вымахали почти в полтора чи и щеголяли пышной изумрудной листвой, полностью закрывавшей широкие горловины сосудов. Сами чаны стояли кругом — точь-в-точь лепестки дикой сливы, — а над ними высился аккуратный навес из соломы, надежно укрывавший драгоценные всходы от неистовства стихии. Лишь редкие капли умудрялись просочиться сквозь солому; они звучно шлепались о мясистые листья, дрожали на них чистейшим хрусталем, а затем скатывались вниз, бесследно исчезая в густой тени.
Юнь Е с облегчением перевел дух. Стало быть, пока его не было в лагере, за его сокровищем приглядывали на совесть. Заметив среди зелени первые цветочные завязи, он едва не запрыгал от радости. Пройдет еще пять-шесть дней, и картофель зацветет нежно-лиловым цветом. А коли есть цветы, будет и знатный урожай! До этого момента его не покидал тайный страх, что переход сквозь пространственную червоточину мог лишить клубни жизненной силы, но, хвала небесам, всё обошлось. Его великому плану обогащения ничто не угрожало.
Юнь Е с облегчением перевел дух. Стало быть, пока его не было в лагере, за его сокровищем приглядывали на совесть. Заметив среди зелени первые цветочные завязи, он едва не запрыгал от радости. Пройдет еще пять-шесть дней, и картофель зацветет нежно-лиловым цветом. А коли есть цветы, будет и знатный урожай! До этого момента его не покидал тайный страх, что переход сквозь пространственную червоточину мог лишить клубни жизненной силы, но, хвала небесам, всё обошлось. Его великому плану обогащения ничто не угрожало.
Этот первый урожай пойдет исключительно на семена. Если сорт не выродится, то года через три он сумеет засеять добрую сотню му. А ведь в окрестностях Чанъаня его дожидается еще тысяча му плодородной пашни! С такой чудо-культурой сколотить невиданное состояние будет проще простого.
Этот первый урожай пойдет исключительно на семена. Если сорт не выродится, то года через три он сумеет засеять добрую сотню му. А ведь в окрестностях Чанъаня его дожидается еще тысяча му плодородной пашни! С такой чудо-культурой сколотить невиданное состояние будет проще простого.
Юнь Е уже пустил слюну, мысленно купаясь в золотом дожде из медных монет, когда его грезы грубо прервали.
Юнь Е уже пустил слюну, мысленно купаясь в золотом дожде из медных монет, когда его грезы грубо прервали.
Сквозь дождевую завесу к навесу приковылял коренастый, крепко сбитый мужчина. Заметив, что Юнь Е глубоко задумался, он не решился нарушить тишину и молча замер поодаль, ожидая, когда молодой господин очнется от своих мыслей.
Сквозь дождевую завесу к навесу приковылял коренастый, крепко сбитый мужчина. Заметив, что Юнь Е глубоко задумался, он не решился нарушить тишину и молча замер поодаль, ожидая, когда молодой господин очнется от своих мыслей.
Этим человеком был Чжуан Саньтин — тот самый воин, которого Юнь Е буквально вытащил с того света. Раны его были слишком тяжелы, поэтому в карательный поход против цянов его не взяли, оставив в лагере восстанавливать силы. Около месяца назад Саньтин уже твердо встал на ноги. От скуки в полупустом лагере он прослышал, будто лорд Юнь оставил на попечение какую-то диковинную зелень, и решил полюбопытствовать. Однако на пути его встали бдительные часовые. Те наотрез отказались пропускать бойца, заявив, что эти посадки — любимое детище барона, к которому даже сам главнокомандующий относится с величайшим трепетом, а ухаживать за ними дозволено лишь двум искушенным садовникам.
Этим человеком был Чжуан Саньтин — тот самый воин, которого Юнь Е буквально вытащил с того света. Раны его были слишком тяжелы, поэтому в карательный поход против цянов его не взяли, оставив в лагере восстанавливать силы. Около месяца назад Саньтин уже твердо встал на ноги. От скуки в полупустом лагере он прослышал, будто лорд Юнь оставил на попечение какую-то диковинную зелень, и решил полюбопытствовать. Однако на пути его встали бдительные часовые. Те наотрез отказались пропускать бойца, заявив, что эти посадки — любимое детище барона, к которому даже сам главнокомандующий относится с величайшим трепетом, а ухаживать за ними дозволено лишь двум искушенным садовникам.
Саньтин тогда немало подивился. С каких это пор великий генерал Чэн увлекся садоводством? Весь Чанъань до сих пор покатывался со смеху, вспоминая, как старик, отрабатывая удары мечом во дворе своего поместья, ненароком скосил любимый пионовый куст супруги, после чего спасался от ее гнева бегством. И надо же — теперь этот грозный воитель самолично велел беречь травинки лорда Юня! Чудеса, да и только.
Саньтин тогда немало подивился. С каких это пор великий генерал Чэн увлекся садоводством? Весь Чанъань до сих пор покатывался со смеху, вспоминая, как старик, отрабатывая удары мечом во дворе своего поместья, ненароком скосил любимый пионовый куст супруги, после чего спасался от ее гнева бегством. И надо же — теперь этот грозный воитель самолично велел беречь травинки лорда Юня! Чудеса, да и только.
Кое-как уломав стражу, Саньтин всё же пробрался к чанам. Будучи сыном простого крестьянина, он с первого взгляда понял: перед ним никакие не цветы. И пусть он понятия не имел, что затеяли господа, дело явно было государственной важности. Быть может, это редчайшее целебное снадобье? Стоило Саньтину вспомнить о чудодейственном искусстве лорда Юня, как душу его наводнил благоговейный трепет.
Кое-как уломав стражу, Саньтин всё же пробрался к чанам. Будучи сыном простого крестьянина, он с первого взгляда понял: перед ним никакие не цветы. И пусть он понятия не имел, что затеяли господа, дело явно было государственной важности. Быть может, это редчайшее целебное снадобье? Стоило Саньтину вспомнить о чудодейственном искусстве лорда Юня, как душу его наводнил благоговейный трепет.
Разве можно доверять столь бесценное сокровище обычным лагерным дедам-садовникам? Случись что, погибнет чудодейственное лекарство, способное спасать жизни! Недолго думая, Саньтин перенес свой шатер поближе к чанам и соорудил над ними прочный соломенный навес. С восходом солнца он выставлял молодые побеги на свет, на закате бережно укрывал, каждый день рыхлил землю, поливал и лично выбирал до последнего червяка. Видя, как день ото дня наливается силой зеленая поросль, а теперь еще и пустила первые бутоны, преданный воин радовался как ребенок.
Разве можно доверять столь бесценное сокровище обычным лагерным дедам-садовникам? Случись что, погибнет чудодейственное лекарство, способное спасать жизни! Недолго думая, Саньтин перенес свой шатер поближе к чанам и соорудил над ними прочный соломенный навес. С восходом солнца он выставлял молодые побеги на свет, на закате бережно укрывал, каждый день рыхлил землю, поливал и лично выбирал до последнего червяка. Видя, как день ото дня наливается силой зеленая поросль, а теперь еще и пустила первые бутоны, преданный воин радовался как ребенок.
Минувшей ночью, когда хлынул ливень, он трижды поднимался, дабы проверить, устоит ли навес под яростными порывами ветра. Убедившись, что всё в порядке, он наконец забылся чутким сном, но вскоре уловил тихие шаги снаружи. Поднявшись проверить, Саньтин обнаружил своего спасителя.
Минувшей ночью, когда хлынул ливень, он трижды поднимался, дабы проверить, устоит ли навес под яростными порывами ветра. Убедившись, что всё в порядке, он наконец забылся чутким сном, но вскоре уловил тихие шаги снаружи. Поднявшись проверить, Саньтин обнаружил своего спасителя.

Комментарии

Загрузка...