Ли Гуаньи перевёл дух, восстанавливая дыхание. Превозмогая слабость во всём теле, он кое-как добрёл до ручья. Присев на корточки, юноша вгляделся в зеркало бегущей воды, освещённое луной. Отражение встретило его бледным лицом, на котором угли глаз казались ещё чернее прежнего. Маленькое Проявление закона Белого Тигра примостилось у него на плече и забавно играло с волосами.
Ли Гуаньи перевёл дух, восстанавливая дыхание. Превозмогая слабость во всём теле, он кое-как добрёл до ручья. Присев на корточки, юноша вгляделся в зеркало бегущей воды, освещённое луной. Отражение встретило его бледным лицом, на котором угли глаз казались ещё чернее прежнего. Маленькое Проявление закона Белого Тигра примостилось у него на плече и забавно играло с волосами.
Зверёк зацепился когтями за прядь и никак не мог её высвободить, смешно дёргая лапой.
Зверёк зацепился когтями за прядь и никак не мог её высвободить, смешно дёргая лапой.
Однако со стороны казалось, будто лёгкий ветерок шевельнул волосы юноши.
Однако со стороны казалось, будто лёгкий ветерок шевельнул волосы юноши.
Ли Гуаньи невольно улыбнулся.
Ли Гуаньи невольно улыбнулся.
Откинувшись назад, он уселся на прибрежный валун и обнажил тяжёлую саблю. На лезвии виднелись зазубрины от недавней схватки и свежие следы крови. Достав из поясного мешка кусок чистой холстины, Ли Гуаньи принялся бережно стирать багровые пятна в неверном лунном свете, чтобы сталь не заржавела и не пошла трупным запахом.
Откинувшись назад, он уселся на прибрежный валун и обнажил тяжёлую саблю. На лезвии виднелись зазубрины от недавней схватки и свежие следы крови. Достав из поясного мешка кусок чистой холстины, Ли Гуаньи принялся бережно стирать багровые пятна в неверном лунном свете, чтобы сталь не заржавела и не пошла трупным запахом.
Затем он аккуратно выровнял щербинки небольшим точильным бруском, возвращая оружию былую остроту.
Затем он аккуратно выровнял щербинки небольшим точильным бруском, возвращая оружию былую остроту.
И лишь после этого тщательно смазал клинок маслом.
И лишь после этого тщательно смазал клинок маслом.
Монотонная работа успокоила его растревоженные мысли. Сабля вернулась в ножны с тихим, едва слышным шелестом, вернув юноше чувство уверенности.
Монотонная работа успокоила его растревоженные мысли. Сабля вернулась в ножны с тихим, едва слышным шелестом, вернув юноше чувство уверенности.
В смутные времена покой приносит лишь верное оружие.
В смутные времена покой приносит лишь верное оружие.
Перед уходом он обыскал тела убитых. Добычей стала целая горсть деревянных жетонов, принадлежавших, судя по всему, новобранцам пограничной службы. Вдобавок нашлось десятка полтора серебряных лянов и связка писем. Всё это он прихватил с собой.
Перед уходом он обыскал тела убитых. Добычей стала целая горсть деревянных жетонов, принадлежавших, судя по всему, новобранцам пограничной службы. Вдобавок нашлось десятка полтора серебряных лянов и связка писем. Всё это он прихватил с собой.
Внутренняя сила «Мелодии Разрушения Строя» уже полностью восстановилась, и мышечная ломота — следствие его первого самостоятельного боя, когда тело действовало на пределе инстинктов, — быстро сошла на нет. Ли Гуаньи собрал разбросанные овощи и сложил их в корзину, оставшуюся от старика. Сплетённый из бамбуковых полос и скреплённый грубой пеньковой верёвкой, этот короб отличался завидной прочностью.
Внутренняя сила «Мелодии Разрушения Строя» уже полностью восстановилась, и мышечная ломота — следствие его первого самостоятельного боя, когда тело действовало на пределе инстинктов, — быстро сошла на нет. Ли Гуаньи собрал разбросанные овощи и сложил их в корзину, оставшуюся от старика. Сплетённый из бамбуковых полос и скреплённый грубой пеньковой верёвкой, этот короб отличался завидной прочностью.
Около тридцати-сорока цзиней овощей уцелели и вполне годились в пищу.
Около тридцати-сорока цзиней овощей уцелели и вполне годились в пищу.
Они и вправду были отборными — сразу видно, что хозяин ухаживал за грядками с душой.
Они и вправду были отборными — сразу видно, что хозяин ухаживал за грядками с душой.
Ли Гуаньи поднапрягся, обхватил тяжёлую корзину обеими руками и сделал пару шагов. Вдруг он что-то вспомнил, остановился и обернулся. Брошенная им ранее медная монета лежала в пыли. Решка.
Ли Гуаньи поднапрягся, обхватил тяжёлую корзину обеими руками и сделал пару шагов. Вдруг он что-то вспомнил, остановился и обернулся. Брошенная им ранее медная монета лежала в пыли. Решка.
На ней красовались четыре иероглифа, выведенные рукой нынешнего императора Чэнь.
На ней красовались четыре иероглифа, выведенные рукой нынешнего императора Чэнь.
Почерк был изящным, исполненным величия.
Почерк был изящным, исполненным величия.
То были слова: «Тайпин Тунбао» — Монета Великого Спокойствия.
То были слова: «Тайпин Тунбао» — Монета Великого Спокойствия.
Юноша ухмыльнулся, перевернул монету орлом вверх и одобрительно кивнул:
Юноша ухмыльнулся, перевернул монету орлом вверх и одобрительно кивнул:
— Ну конечно, орёл!
— Ну конечно, орёл!
Он поднял её, отряхнул от налипшей земли и бережно спрятал за пазуху.
Он поднял её, отряхнул от налипшей земли и бережно спрятал за пазуху.
Изначально он собирался сразу возвращаться в город, но вспомнил про Яогуан из Школы созерцания звёзд Восточного Континента. Снаружи, где рыщут такие головорезы, как Цянь Чжэн, сейчас было смертельно опасно. К тому же, когда Ли Гуаньи мучился от приступа яда, именно она выходила его. Немного поразмыслив, юноша всё же решил вернуться в пещеру и предупредить девушку.
Изначально он собирался сразу возвращаться в город, но вспомнил про Яогуан из Школы созерцания звёзд Восточного Континента. Снаружи, где рыщут такие головорезы, как Цянь Чжэн, сейчас было смертельно опасно. К тому же, когда Ли Гуаньи мучился от приступа яда, именно она выходила его. Немного поразмыслив, юноша всё же решил вернуться в пещеру и предупредить девушку.
Он направил внутреннюю силу в руки. Пусть его техника уступала фамильному искусству семьи Сюэ, предназначенному специально для укрепления предплечий, «Мелодия Разрушения Строя» брала своей универсальностью. Силы в его руках хватало с избытком, а устойчивости в ногах было даже больше, чем у воспитанников Сюэ.
Он направил внутреннюю силу в руки. Пусть его техника уступала фамильному искусству семьи Сюэ, предназначенному специально для укрепления предплечий, «Мелодия Разрушения Строя» брала своей универсальностью. Силы в его руках хватало с избытком, а устойчивости в ногах было даже больше, чем у воспитанников Сюэ.
Ли Гуаньи зашагал обратно. Вскоре впереди показался отблеск костра, пляшущий на каменном своде пещеры.
Ли Гуаньи зашагал обратно. Вскоре впереди показался отблеск костра, пляшущий на каменном своде пещеры.
Ли Гуаньи сбавил шаг, но Яогуан, сидевшая в своём неизменном глубоком капюшоне, похоже, уже почуяла его приближение. Она слегка повернула голову и произнесла своим ровным, лишённым всяких эмоций голосом:
Ли Гуаньи сбавил шаг, но Яогуан, сидевшая в своём неизменном глубоком капюшоне, похоже, уже почуяла его приближение. Она слегка повернула голову и произнесла своим ровным, лишённым всяких эмоций голосом:
— Вы вернулись.
— Вы вернулись.
— В округе рыщут беглые каторжники, — предупредил Ли Гуаньи. — Тебе здесь оставаться небезопасно.
— В округе рыщут беглые каторжники, — предупредил Ли Гуаньи. — Тебе здесь оставаться небезопасно.
— Не беспокойтесь, — так же спокойно отозвалась девушка. — Ученики Школы созерцания звёзд Восточного Континента вовсе не беззащитны. Разумеется, я не чета вам — герою, способному лететь в самую гущу сражения, но постоять за себя сумею. И всё же спасибо за заботу.
— Не беспокойтесь, — так же спокойно отозвалась девушка. — Ученики Школы созерцания звёзд Восточного Континента вовсе не беззащитны. Разумеется, я не чета вам — герою, способному лететь в самую гущу сражения, но постоять за себя сумею. И всё же спасибо за заботу.
Ли Гуаньи кивнул и коротко развернулся, собираясь уходить. Но у самого выхода его взгляд случайно упал на насаженную на деревянный прут запечённую пампушку-маньтоу.
Ли Гуаньи кивнул и коротко развернулся, собираясь уходить. Но у самого выхода его взгляд случайно упал на насаженную на деревянный прут запечённую пампушку-маньтоу.
Яогуан под капюшоном продолжала молча читать книгу. На подгоревшей корке хлеба виднелись мелкие следы зубов — было заметно, с каким трудом ей давался этот каменный кусок. На сухой маньтоу зияла глубокая трещина. Ли Гуаньи невольно замер. Он обернулся и спросил:
Яогуан под капюшоном продолжала молча читать книгу. На подгоревшей корке хлеба виднелись мелкие следы зубов — было заметно, с каким трудом ей давался этот каменный кусок. На сухой маньтоу зияла глубокая трещина. Ли Гуаньи невольно замер. Он обернулся и спросил:
— И это всё, что ты ешь?
— И это всё, что ты ешь?
Она оторвала взгляд от страниц и тихо ответила:
Она оторвала взгляд от страниц и тихо ответила:
— Немного мучного да глоток чистой воды — этого вполне достаточно.
— Немного мучного да глоток чистой воды — этого вполне достаточно.
Ли Гуаньи криво усмехнулся и указал на принесённую корзину:
Ли Гуаньи криво усмехнулся и указал на принесённую корзину:
— Эти овощи мне всё равно не унести, так что оставлю их тебе. Ты умеешь...
— Эти овощи мне всё равно не унести, так что оставлю их тебе. Ты умеешь...
Взглянув на зачерствевший хлеб, он проглотил готовый сорваться вопрос об умении готовить. Вместо этого он спросил:
Взглянув на зачерствевший хлеб, он проглотил готовый сорваться вопрос об умении готовить. Вместо этого он спросил:
— Котёл у тебя найдётся?
— Котёл у тебя найдётся?
Яогуан медленно кивнула, поднялась и присела на корточки перед своим огромным дорожным мешком.
Яогуан медленно кивнула, поднялась и присела на корточки перед своим огромным дорожным мешком.
Она принялась копаться внутри. Раздался негромкий металлический лязг.
Она принялась копаться внутри. Раздался негромкий металлический лязг.
Повернувшись к нему, девушка подняла вверх бледную ладонь, в которой сжимала крошечный железный котелок. Покрутив запястьем, словно демонстрируя посуду со всех сторон, она лаконично подтвердила:
Повернувшись к нему, девушка подняла вверх бледную ладонь, в которой сжимала крошечный железный котелок. Покрутив запястьем, словно демонстрируя посуду со всех сторон, она лаконично подтвердила:
— Есть.
— Есть.
Ли Гуаньи наскоро соорудил из веток треногу, водрузил на неё котелок и налил чистой воды. Позаимствовав у Яогуан кинжал, он тщательно вымыл и мелко нарезал овощи, а чёрствую маньтоу разломал на кусочки величиной с ноготь и бросил следом. В завершение он кинул туда щепотку соли.
Ли Гуаньи наскоро соорудил из веток треногу, водрузил на неё котелок и налил чистой воды. Позаимствовав у Яогуан кинжал, он тщательно вымыл и мелко нарезал овощи, а чёрствую маньтоу разломал на кусочки величиной с ноготь и бросил следом. В завершение он кинул туда щепотку соли.
— Вот и всё. Ни мяса, ни капли масла, но сойдёт, чтобы набить желудок.
— Вот и всё. Ни мяса, ни капли масла, но сойдёт, чтобы набить желудок.
Ли Гуаньи опустился у костра, наблюдая, как в закипающей воде весело бурлит нехитрая похлёбка.
Ли Гуаньи опустился у костра, наблюдая, как в закипающей воде весело бурлит нехитрая похлёбка.
Яогуан смотрела на него сквозь поднимающийся от котла пар. Её взгляд оставался чистым и проницательным, а голос лился плавно, без единого всплеска:
Яогуан смотрела на него сквозь поднимающийся от котла пар. Её взгляд оставался чистым и проницательным, а голос лился плавно, без единого всплеска:
— Ваша душа не знает покоя. В ней бушуют волны. Вы стоите перед каким-то выбором?
— Ваша душа не знает покоя. В ней бушуют волны. Вы стоите перед каким-то выбором?
Ли Гуаньи на миг замер.
Ли Гуаньи на миг замер.
Сегодня он лишил жизни полтора десятка человек. Для него это был далеко не первый случай, когда приходилось проливать чужую кровь. Но тогда, когда он прикончил двоих Ночных Всадников, все последствия взял на себя Юэ Цяньфэн.
Сегодня он лишил жизни полтора десятка человек. Для него это был далеко не первый случай, когда приходилось проливать чужую кровь. Но тогда, когда он прикончил двоих Ночных Всадников, все последствия взял на себя Юэ Цяньфэн.
Сейчас же его душу томило смутное беспокойство.
Сейчас же его душу томило смутное беспокойство.
Ли Гуаньи понимал: он не боится отнимать жизни. Он лишь питал глубокое отвращение к тем неизбежным хлопотам, которые навлекала на него смерть врагов. Юноша признавался себе в слабости — ему просто не хотелось брать на себя ответственность. Даже если убитые им люди были закоренелыми преступниками, зная порядки в государстве Чэнь, Ли Гуаньи не сомневался: волокиты и неприятностей теперь не обобраться.
Ли Гуаньи понимал: он не боится отнимать жизни. Он лишь питал глубокое отвращение к тем неизбежным хлопотам, которые навлекала на него смерть врагов. Юноша признавался себе в слабости — ему просто не хотелось брать на себя ответственность. Даже если убитые им люди были закоренелыми преступниками, зная порядки в государстве Чэнь, Ли Гуаньи не сомневался: волокиты и неприятностей теперь не обобраться.
То, что новобранцы пограничной службы вместе со своим десятником пошли по разбойной стезе, явно имело глубокие корни. Здесь могла быть замешана крупная рыба, и всё это пахло слишком скверно. Сдать жетоны властям и просто получить награду за их головы точно не получится.
То, что новобранцы пограничной службы вместе со своим десятником пошли по разбойной стезе, явно имело глубокие корни. Здесь могла быть замешана крупная рыба, и всё это пахло слишком скверно. Сдать жетоны властям и просто получить награду за их головы точно не получится.
Ветерок принёс с улицы запах прелой листвы.
Ветерок принёс с улицы запах прелой листвы.
Яогуан поднялась, неслышно подошла к Ли Гуаньи и опустилась на колени рядом с ним. Протянув изящную ладонь, она тихо попросила:
Яогуан поднялась, неслышно подошла к Ли Гуаньи и опустилась на колени рядом с ним. Протянув изящную ладонь, она тихо попросила:
— Дайте мне вашу руку, пожалуйста.
— Дайте мне вашу руку, пожалуйста.
— Это тоже какая-то тайная церемония? — усмехнулся юноша.
— Это тоже какая-то тайная церемония? — усмехнулся юноша.
Но, поразмыслив, всё же вложил свою ладонь в её руку. Тёплые, нежные пальцы девушки бережно поддержали его ладонь. Опустив глаза, Яогуан мягко произнесла:
Но, поразмыслив, всё же вложил свою ладонь в её руку. Тёплые, нежные пальцы девушки бережно поддержали его ладонь. Опустив глаза, Яогуан мягко произнесла:
— Нет. Просто люди, живущие на этой земле, слишком сильно боятся одиночества. Думаю, если кто-то будет рядом, ваше сердце обретёт покой.
— Нет. Просто люди, живущие на этой земле, слишком сильно боятся одиночества. Думаю, если кто-то будет рядом, ваше сердце обретёт покой.
Она прикрыла глаза, крепко сжав его ладонь, и, склонив голову, принялась шептать древние сутры Школы созерцания звёзд Восточного Континента. Тонкие серебристые пряди скользнули ей на плечи. Лицо её выражало такое умиротворение, словно она сама была безмятежным ручьём под сенью луны.
Она прикрыла глаза, крепко сжав его ладонь, и, склонив голову, принялась шептать древние сутры Школы созерцания звёзд Восточного Континента. Тонкие серебристые пряди скользнули ей на плечи. Лицо её выражало такое умиротворение, словно она сама была безмятежным ручьём под сенью луны.
И смятение в груди Ли Гуаньи действительно улеглось.
И смятение в груди Ли Гуаньи действительно улеглось.
Сгустившийся туман тревоги рассеялся, явив взору чёткую картину. Юноша принял решение.
Сгустившийся туман тревоги рассеялся, явив взору чёткую картину. Юноша принял решение.
Яогуан открыла глаза и мягко выпустила его руку.
Яогуан открыла глаза и мягко выпустила его руку.
— От вас веет смертью, но в вашей душе нет яда злобы. Вы не сомневаетесь в выбранном пути. Это значит, что вы не пролили кровь невинных, а принятое решение не пошло наперекор вашей совести. А раз так — не терзайте себя сомнениями и гоните прочь страх.
— От вас веет смертью, но в вашей душе нет яда злобы. Вы не сомневаетесь в выбранном пути. Это значит, что вы не пролили кровь невинных, а принятое решение не пошло наперекор вашей совести. А раз так — не терзайте себя сомнениями и гоните прочь страх.
Её ладони скользнули вниз, а карие глаза пристально вгляделись в лицо юноши.
Её ладони скользнули вниз, а карие глаза пристально вгляделись в лицо юноши.
— Какую бы дорогу вы ни избрали, до тех пор, пока вы не превратитесь в жестокого тирана, ввергающего мир в хаос, я буду подле вас.
— Какую бы дорогу вы ни избрали, до тех пор, пока вы не превратитесь в жестокого тирана, ввергающего мир в хаос, я буду подле вас.
Ли Гуаньи не удержался от улыбки:
Ли Гуаньи не удержался от улыбки:
— Даже если я стану государственным преступником в бегах?
— Даже если я стану государственным преступником в бегах?
Яогуан обхватила пальцами правой руки левое запястье и прижала их к груди. Немного подумав, она тихо ответила:
Яогуан обхватила пальцами правой руки левое запястье и прижала их к груди. Немного подумав, она тихо ответила:
— В таком случае, не понадобится ли вам сообщник, способный указать верный путь? Я готова разделить с вами этот величайший побег от мира. Ибо таков наш предначертанный удел.
— В таком случае, не понадобится ли вам сообщник, способный указать верный путь? Я готова разделить с вами этот величайший побег от мира. Ибо таков наш предначертанный удел.
Ли Гуаньи не нашёлся что ответить.
Ли Гуаньи не нашёлся что ответить.
Он устремил взор на журчащую воду. Пережив смертельную схватку с Цянь Чжэном, он наконец до конца осмыслил свой недавний бой с третьим принцем племени Телэ. Теперь он чувствовал внутреннюю силу и знал наверняка, что сможет одолеть степняка одной лишь саблей. Впрочем, хвастаться тут было нечем — ведь для этого ему пришлось «погибнуть» в своём подсознании не один десяток раз.
Он устремил взор на журчащую воду. Пережив смертельную схватку с Цянь Чжэном, он наконец до конца осмыслил свой недавний бой с третьим принцем племени Телэ. Теперь он чувствовал внутреннюю силу и знал наверняка, что сможет одолеть степняка одной лишь саблей. Впрочем, хвастаться тут было нечем — ведь для этого ему пришлось «погибнуть» в своём подсознании не один десяток раз.
Сегодня, после тяжелейшего боя, его силы были на исходе. Сначала нужно восстановиться, а уже потом возвращаться к тренировкам.
Сегодня, после тяжелейшего боя, его силы были на исходе. Сначала нужно восстановиться, а уже потом возвращаться к тренировкам.
Вдруг Ли Гуаньи во всё горло закричал, выплёскивая остатки накопившегося в груди напряжения. Эхо раскатисто прокатилось под сводами пещеры.
Вдруг Ли Гуаньи во всё горло закричал, выплёскивая остатки накопившегося в груди напряжения. Эхо раскатисто прокатилось под сводами пещеры.
Яогуан безмолвно наблюдала за ним.
Яогуан безмолвно наблюдала за ним.
Ли Гуаньи с силой похлопал себя по щекам и поднялся на ноги.
Ли Гуаньи с силой похлопал себя по щекам и поднялся на ноги.
— Спасибо тебе. Кое-что в моей голове наконец встало на свои места. Послезавтра я приду снова. А на сегодня — позволь откланяться.
— Спасибо тебе. Кое-что в моей голове наконец встало на свои места. Послезавтра я приду снова. А на сегодня — позволь откланяться.
Юноша стремительно зашагал прочь. Яогуан вновь устроилась у костра и, достав немудрёную деревянную ложку, принялась неторопливо есть простую горячую похлёбку.
Юноша стремительно зашагал прочь. Яогуан вновь устроилась у костра и, достав немудрёную деревянную ложку, принялась неторопливо есть простую горячую похлёбку.
Ли Гуаньи шёл к городу в одиночестве. У крепостных ворот уже скопилась плотная толпа крестьян из окрестных деревень — все они терпеливо ждали рассвета, чтобы войти внутрь. Стражники на заставе поначалу попытались было придраться и к нему, приняв за обычного торговца зеленью, от которого можно поживиться парой монет.
Ли Гуаньи шёл к городу в одиночестве. У крепостных ворот уже скопилась плотная толпа крестьян из окрестных деревень — все они терпеливо ждали рассвета, чтобы войти внутрь. Стражники на заставе поначалу попытались было придраться и к нему, приняв за обычного торговца зеленью, от которого можно поживиться парой монет.
Но стоило им разглядеть тяжёлую саблю на поясе и грозный лук за плечами юноши, как спесь с них мгновенно слетела. Стражники испуганно отступили, не смея проронить ни слова.
Но стоило им разглядеть тяжёлую саблю на поясе и грозный лук за плечами юноши, как спесь с них мгновенно слетела. Стражники испуганно отступили, не смея проронить ни слова.
Ли Гуаньи шёл по просыпающемуся городу Гуаньи. Небо на востоке едва окрасилось в цвет рыбьего брюха, а на главных улицах уже открывались лавки. В огромных котлах исходила паром наваристая похлёбка, лоточники вовсю пекли лепёшки, разносившие по округе густой пшеничный аромат. Двери богато украшенных постоялых дворов, увешанных алыми бумажными фонарями, гостеприимно распахивались — разряженные, словно весенние цветы, девицы бережно усаживали в сёдла захмелевших за ночь книжников.
Ли Гуаньи шёл по просыпающемуся городу Гуаньи. Небо на востоке едва окрасилось в цвет рыбьего брюха, а на главных улицах уже открывались лавки. В огромных котлах исходила паром наваристая похлёбка, лоточники вовсю пекли лепёшки, разносившие по округе густой пшеничный аромат. Двери богато украшенных постоялых дворов, увешанных алыми бумажными фонарями, гостеприимно распахивались — разряженные, словно весенние цветы, девицы бережно усаживали в сёдла захмелевших за ночь книжников.
В воздухе вились тонкие струйки благовоний.
В воздухе вились тонкие струйки благовоний.
Один из таких учёных мужей, с заколотым в причёску цветком, покачиваясь в седле, неторопливо ехал сквозь густой дым уличных жаровен.
Один из таких учёных мужей, с заколотым в причёску цветком, покачиваясь в седле, неторопливо ехал сквозь густой дым уличных жаровен.
Поравнявшись с угловой закусочной, он небрежным щелчком бросил на деревянный прилавок Монету Великого Спокойствия и хрипло потребовал чашу кислого отвара, чтобы унять утреннюю головную боль.
Поравнявшись с угловой закусочной, он небрежным щелчком бросил на деревянный прилавок Монету Великого Спокойствия и хрипло потребовал чашу кислого отвара, чтобы унять утреннюю головную боль.
В глубине заведения кто-то уже лениво постукивал кастаньетами под заунывные переливы лютни и флейты.
В глубине заведения кто-то уже лениво постукивал кастаньетами под заунывные переливы лютни и флейты.
— Какая благодать! Какое мирное время! — затянул книжник под переливы струн.
— Какая благодать! Какое мирное время! — затянул книжник под переливы струн.
Раньше эта мнимая безмятежность дарила покой и самому Ли Гуаньи. Но теперь перед его внутренним взором стояло заплаканное лицо несчастного старика, бесконечная вереница забитых крестьян у заставы и жуткие рассказы о торговцах живым товаром. Великое государство Чэнь и вся Поднебесная словно приоткрыли перед ним свой подол, явив изнанку, где ослепительная роскошь и дикое уродство сливались в единый бурный поток.
Раньше эта мнимая безмятежность дарила покой и самому Ли Гуаньи. Но теперь перед его внутренним взором стояло заплаканное лицо несчастного старика, бесконечная вереница забитых крестьян у заставы и жуткие рассказы о торговцах живым товаром. Великое государство Чэнь и вся Поднебесная словно приоткрыли перед ним свой подол, явив изнанку, где ослепительная роскошь и дикое уродство сливались в единый бурный поток.
Оказывается, смута щадит избранных. Для кого-то этот хаос — сытая и мирная жизнь.
Оказывается, смута щадит избранных. Для кого-то этот хаос — сытая и мирная жизнь.
Ведь в лихие годы все тяготы и лишения неизменно ложатся на плечи простого люда.
Ведь в лихие годы все тяготы и лишения неизменно ложатся на плечи простого люда.
Они разминулись в толпе.
Они разминулись в толпе.
Юноша с тяжёлой саблей на поясе и боевым луком за плечами, чьи одежды хранили багровые брызги ночной схватки, и холёный книжник с цветком в волосах, который сидел в седле задом наперёд, благоухая дешёвой пудрой и дорогими румянами.
Юноша с тяжёлой саблей на поясе и боевым луком за плечами, чьи одежды хранили багровые брызги ночной схватки, и холёный книжник с цветком в волосах, который сидел в седле задом наперёд, благоухая дешёвой пудрой и дорогими румянами.
Два мира столкнулись и разошлись.
Два мира столкнулись и разошлись.
Учёный вдруг вздрогнул, и хмель мгновенно выветрился из его головы. Он испуганно огляделся по сторонам, но утренняя улица текла своим чередом, и ничего подозрительного вокруг не было.
Учёный вдруг вздрогнул, и хмель мгновенно выветрился из его головы. Он испуганно огляделся по сторонам, но утренняя улица текла своим чередом, и ничего подозрительного вокруг не было.
Тем временем Ли Гуаньи первым делом заглянул домой, чтобы успокоить тётушку и дать знать, что с ним всё в порядке.
Тем временем Ли Гуаньи первым делом заглянул домой, чтобы успокоить тётушку и дать знать, что с ним всё в порядке.
После этого он направился к поместью Сюэ.
После этого он направился к поместью Сюэ.
Убить полтора десятка человек — дело нешуточное, даже если среди них были закоренелые преступники. Чиновничий аппарат государства Чэнь славился своей неповоротливостью и алчностью; сунься он к ним сам — не то что награды не получит, так ещё и оберут до нитки, сделав крайним. Среди всех своих знакомых Ли Гуаньи знал лишь одного человека, способного уладить это дело без лишнего шума.
Убить полтора десятка человек — дело нешуточное, даже если среди них были закоренелые преступники. Чиновничий аппарат государства Чэнь славился своей неповоротливостью и алчностью; сунься он к ним сам — не то что награды не получит, так ещё и оберут до нитки, сделав крайним. Среди всех своих знакомых Ли Гуаньи знал лишь одного человека, способного уладить это дело без лишнего шума.
Будучи гостевым старейшиной, он беспрепятственно миновал внешние посты, вошёл во внутренний двор и, немного поразмыслив, направился прямиком к Павильону Внемлющего Ветру.
Будучи гостевым старейшиной, он беспрепятственно миновал внешние посты, вошёл во внутренний двор и, немного поразмыслив, направился прямиком к Павильону Внемлющего Ветру.
В Павильоне Внемлющего Ветру мучимый бессонницей старый Сюэ Даоюн сидел у окна и неторопливо хлебал жидкую пшённую кашу. Он никак не мог взять в толк одну вещь.
В Павильоне Внемлющего Ветру мучимый бессонницей старый Сюэ Даоюн сидел у окна и неторопливо хлебал жидкую пшённую кашу. Он никак не мог взять в толк одну вещь.
Прошлой ночью, точнёхонько в час Быка, Лук Разрывающий Облака и Потрясающий Небеса снова запел.
Прошлой ночью, точнёхонько в час Быка, Лук Разрывающий Облака и Потрясающий Небеса снова запел.
Но ведь Ли Гуаньи к нему даже не прикасался! Неужели великое оружие пробуждает кто-то другой?
Но ведь Ли Гуаньи к нему даже не прикасался! Неужели великое оружие пробуждает кто-то другой?
Разбуженный посреди ночи грозным гулом тетивы, старик долго ворочался, сопоставляя факты. В его возрасте сон и так был чутким, а после этого он и вовсе не сомкнул глаз до самого рассвета.
Разбуженный посреди ночи грозным гулом тетивы, старик долго ворочался, сопоставляя факты. В его возрасте сон и так был чутким, а после этого он и вовсе не сомкнул глаз до самого рассвета.
Пока он размышлял над этой загадкой, слуги доложили о приходе Ли Гуаньи. Патриарх тут же велел принести ещё одну пиалу, велев не жалеть риса и положить побольше целебного женьшеня. Растущий организм требует сил, а уж прокормить одного юношу казне Сюэ вполне по карману. Затем он велел впустить гостя.
Пока он размышлял над этой загадкой, слуги доложили о приходе Ли Гуаньи. Патриарх тут же велел принести ещё одну пиалу, велев не жалеть риса и положить побольше целебного женьшеня. Растущий организм требует сил, а уж прокормить одного юношу казне Сюэ вполне по карману. Затем он велел впустить гостя.
Ли Гуаньи переступил порог павильона, его широкие рукава слегка колыхнулись при ходьбе.
Ли Гуаньи переступил порог павильона, его широкие рукава слегка колыхнулись при ходьбе.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...