Чжун Цзин всей душой ждал этого поэтического собрания и каждый день брал с собой Чэнь Ин, чтобы вволю побродить по окрестностям, скитаясь среди гор, рек, беседовников и павильонов близ Жуньчжоу. За это время он завёл немало знакомств среди местных эрудитов. Хотя прежде Чжун Цзин всегда вёл себя своенравно и распутно, теперь он всё же научился хоть немного сдерживаться. Как бы ни был Жуньчжоу близок к Гуанлину, сотвори он беду — отцу потребуется какое-то время, чтобы обо всём узнать и прийти на помощь. К тому же он сбежал тайком и понятия не имел, утих ли отеческий гнев, а потому тревожить его не смел и подавно. В эти дни ему приходилось заставлять себя подражать манере речи просвещённых мужей, заводить друзей и общаться с людьми.
Плывя на лодке по глади озера, Чжун Цзин потягивал лёгкий чай. За последние дни он повстречал нескольких мелких местных чиновников, некоторых из них он даже смутно помнил. Вот только в прошлом отец всякий раз прогонял его, так что те люди совершенно его не запомнили. Тем лучше: не придётся опасаться, что его узнают и уведут обратно, скрывать требовалось лишь имя.
Сменить имя оказалось для Чжун Цзина задачей крайне сложной. По правде говоря, он даже толком не понимал смысла собственного имени, но, к счастью, Чэнь Ин кое-что в этом смыслила и помогла Чжун Цзину придумать вымышленное имя и происхождение: младший сын богатого торговца по фамилии Лу из Лояна по имени Лу Ци.
— Господин Лу! Господин Лу! — Чжун Цзин погрузился в задумчивость и совершенно не заметил, как сбоку к ним тихонько подплыла другая лодка. Находившиеся в ней двое мужчин не переставая махали Чжун Цзину руками, а видя, что тот никак не реагирует, заговорили еще громче. Лишь когда лодки легко стукнулись бортами, Чжун Цзин сообразил, что окликали именно его. Имя всё-таки было чужим, и он сам к нему еще до конца не привык.
Один из мужчин с той лодки перепрыгнул к ним, отчего судёнышко слегка покачнулось. Слегка сложив руки в приветствии, он уселся на скамью позади Чжун Цзина и громко рассмеялся:
— Господин Лу и впрямь обладает чересчур высокими запросами, раз даже меня, Хуанфу Жаня, в упор не замечает.
Чжун Цзин криво усмехнулся. Глядя на двух весьма похожих друг на друга мужчин, он мысленно подумал: у этих книжников языки остры как бритва, стоит только встретиться, как они тут же норовят задеть тебя насмешкой, просто невыносимо. И всё же ему пришлось подняться и ответить на поклон сидевшему позади мужу, чуть склонив корпус в знак извинения:
— Слова брата Хуанфу поистине ставят Лу в неловкое положение. Предки Лу всего лишь славились искусством торговли, благодаря чему и обрели нынешнее положение, разве ж мне тянуться с вашей одарённостью и гениальностью, проявившейся еще в десятилетнем возрасте?
— Ха-ха-ха! — рассмеялся мужчина, которого назвали братом Хуанфу. — Господин Лу, вы излишне скромничаете. С вашим-то подвешенным языком, даже не имея за душой столь солидного состояния, вы непременно заслужили бы видное место при дворе.
Чжун Цзин слабо улыбнулся и больше ничего не ответил, снова садясь на место. Разве среди этих литераторов найдется хоть кто-то, кто не жаждет прославиться? Когда придет время сдавать экзамены, каждый наверняка спит и видит, как бы растоптать соперника, а при встрече меж тем расточают взаимные любезности — какое лицемерие.
Все четверо вот так молча покачивались на озере. Они вовсе попутчиками не были, и после дежурных любезностей беседовать стало не о чем. Те двое мужчин наверняка переплыли к ним не просто так, но, не найдя подходящего предлога для разговора, теперь судорожно соображали, как возобновить беседу.
— Этот юный братец, помнится, во время нашей встречи у монастыря Цзиньшань я так и не успел спросить твоего имени. Глядя на твоё лицо подобное нефриту и ясные брови, могу сказать, что в будущем тебя ждет великое будущее.
Мужчина на другой лодке решил, что раз с самим Чжун Цзинем говорить не о чем, проще зайти с другой стороны.
— Я Хуанфу Цзэн, а как звать брата?
Чэнь Ин бросил взгляд на Хуанфу Цзэна, вмиг всё поняв. Еще у монастыря Цзиньшань эти двое братьев Хуанфу неотступно следовали за Чжун Цзинем, благовидно именуя себя проводниками, а в душе наверняка желая завести знакомство с богатым купцом, чтобы облегчить себе путь к будущей чиновничьей карьере. Чэнь Ин нашел это смехотворным: если бы Чжун Цзину сменили личность, братья Хуанфу, пожалуй, и вовсе не стали бы с ним возиться. Однако думая так про себя, напускную улыбку с лица он не сгонял:
— Брат Хуанфу слишком любезен, я всего лишь скромный слуга молодого господина Лу, моё имя недостойно упоминания.
Лица братьев Хуанфу слегка изменились, они переглянулись. Смысл сказанного был понятен любому. Братья почувствовали себя уязвленными, особенно старший, Хуанфу Жань. С малых лет он отличался сметливостью, в детские годы уже умел слагать стихи и прозу, и даже почтенный Цзюлин отзывался о нем с величайшей похвалой. Кто бы мог подумать, что для этого Лу Ци он не представляет ни малейшей ценности. Для такого литератора, как он, жизненный путь должен быть устлан ровными дорожками, и подобные богатые купцы ради собственной выгоды были просто обязаны относиться к нему не так пренебрежительно.
Не сумев до конца во всём разобраться, братья решили, что этот молодой господин Лу уже пообещал щедрую награду каким-то другим книжникам, а их неуместное вторжение, возможно, лишь вызвало у него раздражение.
Хуанфу Жань поднялся с сиденья и шагнул обратно в свою лодку.
— Время уже не раннее, господин Лу, мы с братом пожалуй откланяемся. Уверен, вы оба задержались в Жуньчжоу ради поэтического собрания и банкета. Увидимся завтра в час дракона у подножия горы Цзиньшань.
С этими словами они оттолкнули лодки и уплыли.
Чжун Цзин проводил удаляющихся братьев долгим взглядом и наконец облегчённо выдохнул. Проведя в Жуньчжоу несколько дней, как мог он не знать громких имен этой двоицы? Он и сам нечь прочь был завязать с ними знакомство, но никак не ожидал, что выдуманное им происхождение окажется столь масштабным и тоже пробудит у собеседников интерес. Оба они обладали изворотливым умом, и стоило ему сболтнуть лишнего, как они непременно уловили бы несостыковки. Проще было выказать равнодушие к их знакам внимания, заставив тех ошибочно истолковать его поведение и отступить самим, чем позволить себя разоблачить и раскрыть истинную личность.
— Чэнь Ин, сам видишь. Использовать это имя здесь — сплошная ошибка. Теперь стоит мне попытаться с кем-то заговорить, как собеседник непременно сводит разговор к моему происхождению. Эти мастера пера и чернил просто поразительны — ради чиновничьей службы готовы из кожи вон лезть.
Чжун Цзин вытащил из рукава шелковый платок и вытер руки — от недавней короткой беседы с Хуанфу Жанем у него вспотели ладони и он жутко нервничал. Теперь же неприязнь к литераторам в его сердце стала еще сильнее.
Чэнь Ин холодно глядел на водную гладь, ничего не отвечая на слова Чжун Цзина. Тот и не ждал ответа: нрав Чэнь Ина был ему давно знаком. Тот то и дело погружался в себя, погружаясь в тяжелые думы и игнорируя всё вокруг. Чжун Цзин подался вперед, подтянул лежащее у ног Чэнь Ина весло и принялся изо всех сил грести к берегу...
Прошла ночь, и на рассвете оба умылись и привели себя в порядок. В день самого собрания Чжун Цзин уже не испытывал того возбуждения, что полмесяца назад. Встреченные за эти дни книжники, хоть с виду и казались утонченными и свободными от мирской суеты, неизменно вызывали у него лишь смутное раздражение. Вместе с Чэнь Ином они неспешно направились к подножию горы Цзиньшань. Когда они прибыли на место, до часа дракона оставалось еще немного времени. У подножия горы на берегу уже расставили низкие столики и циновки для сидения, и там вовсю рассаживались разрозненные группы поэтов, а слуги то и дело разносили по столам фрукты, сладости, хорошее вино и закуски.
Чжун Цзин выбрал со столиком подальше от главного и уселся там отдохнуть с Чэнь Ином. Изначально он хотел лишь издалека понаблюдать за происходящим — с его-то познаниями вникать в разговоры было бесполезно, а такой удаленный столик давал и отличный обзор, и излишнего внимания не привлекал.
Народ прибывал. Настал час дракона, и почти все столики оказались заняты. За главным же столом восседали встреченные ими накануне братья Хуанфу. Те были слишком заняты приветствиями со знакомыми, так что сидевших вдалеке Чжун Цзина с помощником они даже не заметили и, разумеется, не подошли поприветствовать. Зато соседи Чжун Цзина слева и справа, одетые в простые одежды, бросали на разодетого в шелка Чжун Цзина полные презрения взгляды и принялись беседовать через их головы.
Чжун Цзин усмехнулся. Еще в предыдущие дни он чувствовал, что совершенно чужд этому поэтическому кругу, но прождав столько времени, уходить несолоно хлебавши не хотелось. Теперь же, видя такую картину, он лишь холодно усмехнулся про себя, и презрение к этим книжникам лишь усилилось.
Разговор соседей не отличался новизной — под стать названию собрания они рассуждали о стихосложении.
— Брат Ван, направляясь в Жуньчжоу, я проезжал через Балин и мне посчастливилось лицезреть Дунтин во всем его величии. Переполненный чувствами, я сочинил стихотворение, позволь прочесть его тебе, — сидевший слева книжник подался вперед, перегнувшись через Чжун Цзина. — Послушай, брат Ван: Бушуют бурные волны в закатный час, но некому разделить мою скорбь. В одиночестве странствую по Юньмэну, и некому поведать сердечную боль.
Сидевший справа мужчина по имени Ван слегка нахмурился, погрузившись в раздумья, но мгновение спустя разгладил брови и осушил чашу вина:
— Стихи брата Мэна поистине великолепны! Всего в четырех строках передано и величественное дыхание Дунтина, и глубокое одиночество в душе, пробирает до глубины души! Восхитительно! Просто восхитительно! Брат Мэн, должно быть, в последнее время сильно тоскует? Давай-ка выпьем за это!
С этими словами он наполнил еще одну чашу и поднял ее в знак приветствия.
Мэн Шаои расхохотался, охваченный прекрасным настроением. Он вынашивал это стихотворение долгое время, вложив в него всю горечь проваленных экзаменов, а теперь, встретив похвалу, и вовсе воспарил от гордости. Осушив вино, он принялся покачивать головой, полностью погрузившись в это весеннее дуновение.
Чжун Цзин, пребывая в полном недоумении, так ничего и не понял из их разговора, зато Чэнь Ин пренебрежительно фыркнул, привлекая к ним взгляды всех троих. Лишь тут сообразив, что издал звук слишком громко, Чэнь Ин поспешно опустил голову и сделал вид, будто ничего не произошло.
Мэн Шаои, казалось, остался недоволен. Он поднялся на ноги и посмотрел на Чэнь Ина сверху вниз:
— Этот братец выглядит незнакомо, небось впервые на таком собрании? Я Мэн Шаои из Юньчжоу, и мне интересно, не поделишься ли своими высокими соображениями?
Чжун Цзин тоже мгновенно вскочил, заслоняя собой Чэнь Ина, и прямо посмотрел на Мэн Шаои:
— Мой слуга молод и глуп, надеюсь, брат Мэн не станет брать с него дурного примера.
Мэн Шаои придирчиво оглядел Чжун Цзина. Раньше он лишь бегло скользнул по нему взглядом, приняв за обычного избалованного мажора. Теперь же, когда тот поднялся и встал как-то кривобоко, подозрения лишь укрепились: перед ним явно был наглый бродяга из богатой семьи, отчего презрения в его глазах только прибавилось.
— Слуга не знает преград дозволенного, а его господин, судя по всему, и вовсе растерял все стыд и совесть. Впрочем, неудивительно — небось сроду раскрыл пару книг, а этот слуга для него так, простая диковинка.
Чжун Цзин растерялся, не зная, что ответить. Однако громкий голос Мэн Шаои уже привлек внимание братьев Хуанфу. Увидев противостояние Чжун Цзина и Мэн Шаои, те поспешно поднялись и подошли ближе. Мэн Шаои был их давним знакомым: пять лет назад он провалил экзамены и по дороге домой заглянул развлечься в Жуньчжоу как раз в дни поэтического собрания. Пообщавшись немного, они тогда завязали знакомство.
Братья шли быстрой походкой. О Мэн Шаои они знали немало: тот проваливался уже дважды, что во многом объяснялось его скромными способностями. По сравнению с другими литературный дар Мэн Шаои был более чем посредственным, однако уверенность в себе он питал запредельную, и стоило кому-то усомниться в его талантах, как он тут же лез в бутылку, вне зависимости от правоты оппонента. В нынешнем споре они были уверены, что неправ именно Мэн Шаои.
Заметив приближающихся братьев Хуанфу, Чжун Цзин поспешно сложил руки в приветственном жесте и затараторил:
— Брат Хуанфу, мой слуга по неразумению задел брата Мэна, я как раз собирался принести извинения, но брат Мэн начал сыпать оскорблениями, поставив меня в крайне неловкое положение.
Братья переглянулись и перевели взгляд на Мэн Шаои. Тот же, наивно полагая, что приятели непременно примут его сторону, снова затянул свое стихотворение:
— Брат Хуанфу, ну как? Мои стихи ведь неплохи, верно?
Хуанфу Жань горько усмехнулся про себя. Честно говоря, стих вышел из рук вон плохим и не выдерживал никакой критики. Мало того, что образ Дунтина под его пером вышел пустым и пресным, так еще и прямолинейные излияния чувств вызывали испанский стыд. Впрочем, указывать на это напрямую он не желал, поэтому лишь сложил руки перед Мэн Шаои:
— Это творение брата Мэна поистине прекрасно, однако по сравнению со стихотворением Мэн Хаожаня из Сянъяна, написанным им недавно, оно всё же немного уступает. Его строки «Дышит пара над Юньмэном, волны бьют о стены Юэяна» — вернувшись домой, брат Мэн может как следует над ними поразмыслить и постараться в будущем сотворить нечто столь же выдающееся.
Услышав это, Мэн Шаои вновь просиял. Он уселся на циновку, доверху наполнил чашу и осушил ее залпом.
Хуанфу Жань облегченно выдохнул: ему удалось никого не обидеть, и этот исход его чрезвычайно порадовал. Он также надеялся, что молодой господин из рода Лу уловил скрытый в его словах подтекст.
Чжун Цзин, конечно, глупцом не был и прекрасно понял, что Хуанфу Жань выгораживает его. Он поднял бокал, салютуя братьям, с лихим видом осушил его до дна и тихонько проговорил:
— Благодарю брата Хуанфу. О вчерашнем дне я непременно поразмыслю.
Лицо Хуанфу Жаня не изменилось, но в душе он ликовал. Увлекая Чжун Цзина к самому берегу озера, он заговорил:
— Раз уж мы с братом Лу подружились, это несомненно принесет пользу обоим. Вернувшись вчера домой, я получил весточку от близкого друга из столицы: говорят, в Хуайнаньской дороге назревает крупное событие.
Услышав это, Чжун Цзин сохранил невозмутимое выражение лица — в конце концов, его нынешняя легенда не имела никакого отношения к Хуайнаньской дороге. И всё же, раз уж сам Лу Ци, точнее Хуанфу Жань заговорил об этом, следовало хотя бы для вида проявить интерес:
— О? Брат Хуанфу может говорить прямо.
Оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости нет посторонних, Хуанфу Жань понизил голос и зашептал Чжун Цзину на ухо:
— Брат Лу, мой столичный товарищ сообщил, что хуайнаньский цзедуши долгие годы сливал восточным варварам сведения о военных укреплениях в обмен на несметные богатства, и все нападения на морские рубежи происходили именно по этой причине. Узнав об этом, Его Величество пришел в ярость и уже отправил гонцов с указом в Хуайнань, чтобы схватить всю семью цзедуши Чжун Цзэ.

Комментарии

Загрузка...