Отобедав в поместье Великого генерала, Цинь Лян не стал задерживаться. Он немного прогулялся по просторному переднему двору и, никого не предупредив, тихо покинул резиденцию.
Отобедав в поместье Великого генерала, Цинь Лян не стал задерживаться. Он немного прогулялся по просторному переднему двору и, никого не предупредив, тихо покинул резиденцию.
Сегодня повозкой правил Ван Кан. Судя по всему, он, как и сам Цинь Лян, большую часть дня коротал за чтением: заметив показавшегося в воротах господина, Ван Кан поспешно свернул бамбуковый свиток. Опустившись на сиденье внутри экипажа, Цинь Лян с облегчением выдохнул и бросил в сторону занавески:
Сегодня повозкой правил Ван Кан. Судя по всему, он, как и сам Цинь Лян, большую часть дня коротал за чтением: заметив показавшегося в воротах господина, Ван Кан поспешно свернул бамбуковый свиток. Опустившись на сиденье внутри экипажа, Цинь Лян с облегчением выдохнул и бросил в сторону занавески:
— Домой.
— Домой.
Экипаж покатился на юг. Но вскоре впереди раздалось резкое «Тпру!», и колеса глухо стукнулись о неровность дороги. Цинь Лян отодвинул занавеску и выглянул наружу. Путь им преградил молодой слуга в короткой куртке и штанах. Он уже успел отступить к обочине, но продолжал стоять там, низко согнувшись в почтительном поклоне.
Экипаж покатился на юг. Но вскоре впереди раздалось резкое «Тпру!», и колеса глухо стукнулись о неровность дороги. Цинь Лян отодвинул занавеску и выглянул наружу. Путь им преградил молодой слуга в короткой куртке и штанах. Он уже успел отступить к обочине, но продолжал стоять там, низко согнувшись в почтительном поклоне.
— Стой, — велел Цинь Лян. — Поглядим, в чем дело.
— Стой, — велел Цинь Лян. — Поглядим, в чем дело.
Ван Кан придержал старую кобылу. Цинь Лян всматривался в замершего у дороги паренька.
Ван Кан придержал старую кобылу. Цинь Лян всматривался в замершего у дороги паренька.
Тот наконец разогнул спину и посмотрел на перекресток. Цинь Лян проследил за его взглядом. На прилегающей улочке, бегущей с востока на запад, тоже замер экипаж. Занавеска в задней части его кузова была приоткрыта, позволяя разглядеть сидевшую внутри женщину.
Тот наконец разогнул спину и посмотрел на перекресток. Цинь Лян проследил за его взглядом. На прилегающей улочке, бегущей с востока на запад, тоже замер экипаж. Занавеска в задней части его кузова была приоткрыта, позволяя разглядеть сидевшую внутри женщину.
Цинь Лян на мгновение опешил, прежде чем узнал ее. Это была Чаоюнь — танцовщица, с которой они познакомились в его первый вечер в Лояне. Сегодня она выглядела совершенно иначе. Ее волосы были уложены в высокую прическу фэйтянь и украшены качающейся шпилькой буяо. На ней был изысканный персиково-красный халат гуэй с широкими летящими рукавами. Острые полы платья и длинные ленты пояса ниспадали до самого пола. Нынешний образ ничем не напоминал тот строгий, облегающий наряд, в котором она предстала в прошлый раз, поразив его своей воинственной грацией.
Цинь Лян на мгновение опешил, прежде чем узнал ее. Это была Чаоюнь — танцовщица, с которой они познакомились в его первый вечер в Лояне. Сегодня она выглядела совершенно иначе. Ее волосы были уложены в высокую прическу фэйтянь и украшены качающейся шпилькой буяо. На ней был изысканный персиково-красный халат гуэй с широкими летящими рукавами. Острые полы платья и длинные ленты пояса ниспадали до самого пола. Нынешний образ ничем не напоминал тот строгий, облегающий наряд, в котором она предстала в прошлый раз, поразив его своей воинственной грацией.
Да и держалась Чаоюнь совсем по-другому. При первой встрече в ее облике сквозила холодная отстраненность, теперь же, поймав взгляд Цинь Ляна, она пленительно и мягко улыбнулась.
Да и держалась Чаоюнь совсем по-другому. При первой встрече в ее облике сквозила холодная отстраненность, теперь же, поймав взгляд Цинь Ляна, она пленительно и мягко улыбнулась.
Опустив занавеску, она скрылась из виду, и ее повозка медленно покатилась на восток. Цинь Лян велел Ван Кану следовать за ней.
Опустив занавеску, она скрылась из виду, и ее повозка медленно покатилась на восток. Цинь Лян велел Ван Кану следовать за ней.
Два экипажа ехали друг за другом. Сначала они двигались на восток по северной улице квартала Юнхэ, затем свернули направо, на юг. Миновав еще несколько жилых кварталов, повозка Чаоюнь наконец сделала последний поворот и углубилась в тихий переулок. Вскоре они остановились перед двухэтажным зданием с вывеской «Лолюй».
Два экипажа ехали друг за другом. Сначала они двигались на восток по северной улице квартала Юнхэ, затем свернули направо, на юг. Миновав еще несколько жилых кварталов, повозка Чаоюнь наконец сделала последний поворот и углубилась в тихий переулок. Вскоре они остановились перед двухэтажным зданием с вывеской «Лолюй».
Сойдя на землю, Цинь Лян огляделся. Судя по всему, перед ним был весёлый дом — обитель певиц и танцовщиц.
Сойдя на землю, Цинь Лян огляделся. Судя по всему, перед ним был весёлый дом — обитель певиц и танцовщиц.
Прежде чем выйти из экипажа и переступить порог заведения, Чаоюнь набросила на голову шляпу вэймяо с плотной вуалью. Цинь Лян двинулся следом за ускользающим силуэтом. Мимо шелестели полы многослойных нарядов, в воздухе витал густой, душный аромат пудры и благовоний. Морщась от этого приторного запаха, Цинь Лян поднялся по деревянной лестнице на второй этаж.
Прежде чем выйти из экипажа и переступить порог заведения, Чаоюнь набросила на голову шляпу вэймяо с плотной вуалью. Цинь Лян двинулся следом за ускользающим силуэтом. Мимо шелестели полы многослойных нарядов, в воздухе витал густой, душный аромат пудры и благовоний. Морщась от этого приторного запаха, Цинь Лян поднялся по деревянной лестнице на второй этаж.
В просторном зале второго этажа было четыре окна. Посетителей в этот час почти не наблюдалось: в поле зрения Цинь Ляна попал лишь один человек.
В просторном зале второго этажа было четыре окна. Посетителей в этот час почти не наблюдалось: в поле зрения Цинь Ляна попал лишь один человек.
Даже издалека он сразу понял, что это женщина — выдавала необычайно белая кожа. Впрочем, сперва он не придал этому значения. С первого взгляда незнакомка не казалась броской. К тому же она была одета в мужское платье: волосы уложены в строгий мужской узел под шелковым повойником гуаньцзинь, а тело скрывал простой, невзрачный халат шэньи из грубой серой конопли.
Даже издалека он сразу понял, что это женщина — выдавала необычайно белая кожа. Впрочем, сперва он не придал этому значения. С первого взгляда незнакомка не казалась броской. К тому же она была одета в мужское платье: волосы уложены в строгий мужской узел под шелковым повойником гуаньцзинь, а тело скрывал простой, невзрачный халат шэньи из грубой серой конопли.
Однако присмотревшись, Цинь Лян осознал, что внешность незнакомки далека от заурядной. Как назло, Чаоюнь устроилась за столиком так, что эта загадочная особа оказалась прямо перед глазами.
Однако присмотревшись, Цинь Лян осознал, что внешность незнакомки далека от заурядной. Как назло, Чаоюнь устроилась за столиком так, что эта загадочная особа оказалась прямо перед глазами.
Стремление к прекрасному заложено в человеческой природе, и Цинь Лян не был исключением — Чаоюнь определенно вызывала у него интерес. Она была несомненно хороша собой, особенно ладной фигурой, но женская красота не терпит сравнений. Рядом со случайной соседкой все очарование Чаоюнь мгновенно поблекло. Она вдруг показалась ему совершенно обычной.
Стремление к прекрасному заложено в человеческой природе, и Цинь Лян не был исключением — Чаоюнь определенно вызывала у него интерес. Она была несомненно хороша собой, особенно ладной фигурой, но женская красота не терпит сравнений. Рядом со случайной соседкой все очарование Чаоюнь мгновенно поблекло. Она вдруг показалась ему совершенно обычной.
Инстинкты трудно обуздать, но контролировать свои манеры вполне под силу любому мужчине. Поэтому, хоть Цинь Лян и косился то и дело на незнакомую красавицу, делал он это мимолетно и скрытно, дабы не обидеть Чаоюнь невниманием.
Инстинкты трудно обуздать, но контролировать свои манеры вполне под силу любому мужчине. Поэтому, хоть Цинь Лян и косился то и дело на незнакомую красавицу, делал он это мимолетно и скрытно, дабы не обидеть Чаоюнь невниманием.
И все же контраст поражал. Было очевидно, что сегодня Чаоюнь собиралась с особым тщанием: один лишь сложный макияж наверняка отнял у нее прорву времени, да и яркий наряд так и притягивал взор. Но вся эта вычурность рассыпалась в прах перед скромным, лишенным украшений обликом соседки.
И все же контраст поражал. Было очевидно, что сегодня Чаоюнь собиралась с особым тщанием: один лишь сложный макияж наверняка отнял у нее прорву времени, да и яркий наряд так и притягивал взор. Но вся эта вычурность рассыпалась в прах перед скромным, лишенным украшений обликом соседки.
Цинь Лян никогда не был святым — слабость к красивым женщинам преследовала его всю жизнь. И дело тут не только в молодом, бурлящем гормонами теле. В своей прошлой жизни он отличался точно такой же слабостью: в свое время женился на писаной красавице исключительно из-за ее личика, из-за чего впоследствии нахлебался горя сполна.
Цинь Лян никогда не был святым — слабость к красивым женщинам преследовала его всю жизнь. И дело тут не только в молодом, бурлящем гормонами теле. В своей прошлой жизни он отличался точно такой же слабостью: в свое время женился на писаной красавице исключительно из-за ее личика, из-за чего впоследствии нахлебался горя сполна.
К счастью, опыт двух жизней не прошел даром. За долгие годы он научился смотреть на вещи трезво и принимать удары судьбы философски. Теперь он умел обуздывать свои порывы. В конце концов, человеческие желания безграничны: видишь дорогую повозку — хочется править ею, видишь красавицу — мечтаешь о поцелуе, чувствуешь аромат изысканных яств — исходишь слюной. Но это вовсе не значит, что нужно потакать каждой своей прихоти.
К счастью, опыт двух жизней не прошел даром. За долгие годы он научился смотреть на вещи трезво и принимать удары судьбы философски. Теперь он умел обуздывать свои порывы. В конце концов, человеческие желания безграничны: видишь дорогую повозку — хочется править ею, видишь красавицу — мечтаешь о поцелуе, чувствуешь аромат изысканных яств — исходишь слюной. Но это вовсе не значит, что нужно потакать каждой своей прихоти.
Лишь познав жизнь, обретает человек истинное хладнокровие. И то легкое волнение, которое всколыхнулось в его груди при виде незнакомки, было для нынешнего Цинь Ляна редким исключением.
Лишь познав жизнь, обретает человек истинное хладнокровие. И то легкое волнение, которое всколыхнулось в его груди при виде незнакомки, было для нынешнего Цинь Ляна редким исключением.
Они с Чаоюнь без лишних слов уселись друг против друга. К столику тут же поспешил слуга. Поскольку полдень только миновал, Чаоюнь заказала лишь кувшин вина да пару чаш с закусками — кедровыми орехами и грецкими.
Они с Чаоюнь без лишних слов уселись друг против друга. К столику тут же поспешил слуга. Поскольку полдень только миновал, Чаоюнь заказала лишь кувшин вина да пару чаш с закусками — кедровыми орехами и грецкими.
— В тот вечер лишь благодаря вашему заступничеству, господин Цинь, я осталась невредима, — мягко заговорила она, когда слуга отошел. — Я не знаю, как отблагодарить вас, но позвольте мне хотя бы угостить вас сегодня.
— В тот вечер лишь благодаря вашему заступничеству, господин Цинь, я осталась невредима, — мягко заговорила она, когда слуга отошел. — Я не знаю, как отблагодарить вас, но позвольте мне хотя бы угостить вас сегодня.
— Сущие пустяки, не стоит и поминать, — отмахнулся Цинь Лян.
— Сущие пустяки, не стоит и поминать, — отмахнулся Цинь Лян.
Немного помолчав, он с любопытством спросил:
Немного помолчав, он с любопытством спросил:
— В поместье Великого генерала я слышал, что в ту ночь вы укрылись в усадьбе генерала Вана? Признаться, я удивлен. Не думал, что вы знакомы с его семьей.
— В поместье Великого генерала я слышал, что в ту ночь вы укрылись в усадьбе генерала Вана? Признаться, я удивлен. Не думал, что вы знакомы с его семьей.
— Госпожа Бай из усадьбы генерала когда-то обучала меня искусству танца, — спокойно пояснила Чаоюнь. — Она моя наставница, и я обязана ей своим мастерством. Госпожа Бай очень добра: она не пожелала, чтобы меня схватили те негодяи, и помогла избежать беды.
— Госпожа Бай из усадьбы генерала когда-то обучала меня искусству танца, — спокойно пояснила Чаоюнь. — Она моя наставница, и я обязана ей своим мастерством. Госпожа Бай очень добра: она не пожелала, чтобы меня схватили те негодяи, и помогла избежать беды.
— И теперь вам ничто не угрожает? — с напускной тревогой поинтересовался Цинь Лян.
— И теперь вам ничто не угрожает? — с напускной тревогой поинтересовался Цинь Лян.
— Пока за мной стоит имя генерала Вана, серьезных неприятностей быть не должно, — усмехнулась Чаоюнь. — Главное — поменьше показываться на людях.
— Пока за мной стоит имя генерала Вана, серьезных неприятностей быть не должно, — усмехнулась Чаоюнь. — Главное — поменьше показываться на людях.
— В тот раз те господа изрядно перебрали хмельного, — кивнул Цинь Лян. — Представляю, какое жалкое зрелище мы явили вашему взору.
— В тот раз те господа изрядно перебрали хмельного, — кивнул Цинь Лян. — Представляю, какое жалкое зрелище мы явили вашему взору.
— Ах, — тихо вздохнула Чаоюнь и с грустной улыбкой покачала головой. Затем, понизив голос, спросила: — В ближайшее время мне действительно лучше не выходить без крайней нужды. Нам будет непросто видеться... Позволит ли господин Цинь навестить его в его собственном доме?
— Ах, — тихо вздохнула Чаоюнь и с грустной улыбкой покачала головой. Затем, понизив голос, спросила: — В ближайшее время мне действительно лучше не выходить без крайней нужды. Нам будет непросто видеться... Позволит ли господин Цинь навестить его в его собственном доме?
Цинь Ляну было неловко отказывать в такой малости, и он согласно кивнул.
Цинь Ляну было неловко отказывать в такой малости, и он согласно кивнул.
Слуга принес заказ: тарелки с орехами оказались глубокими, а кувшин — весьма увесистым. Разговор на время прервался. Пока слуга расставлял посуду, Чаоюнь аккуратно приподняла кувшин и наполнила чашу Цинь Ляна.
Слуга принес заказ: тарелки с орехами оказались глубокими, а кувшин — весьма увесистым. Разговор на время прервался. Пока слуга расставлял посуду, Чаоюнь аккуратно приподняла кувшин и наполнила чашу Цинь Ляна.
Пользуясь воцарившимся молчанием, Цинь Лян перевел взгляд на окно, якобы любуясь видом на улицу, но на самом деле краем глаза продолжал разглядывать незнакомку.
Пользуясь воцарившимся молчанием, Цинь Лян перевел взгляд на окно, якобы любуясь видом на улицу, но на самом деле краем глаза продолжал разглядывать незнакомку.
Эта женщина обладала той редкой красотой, которая раскрывается не сразу, но завораживает все сильнее с каждой минутой. Несмотря на то что Цинь Лян давно научился держать свои чувства в узде, сейчас его мысли путались, уносясь в русло запретных фантазий. Грубый, широкий халат из серой конопли надежно скрывал ее фигуру, а высокий воротник плотно укутывал тело. Однако сияющей белизны лица и шеи было достаточно, чтобы разжечь воображение. Ему безумно хотелось узнать, что скрывается под этими плотными складками невзрачной ткани. Если даже крошечный лоскуток кожи на ее шее казался столь безупречным и нежным, то какие невероятные сокровища таит в себе все остальное? Простая серая одежда казалась драгоценным ларцом, скрывающим редчайшую жемчужину.
Эта женщина обладала той редкой красотой, которая раскрывается не сразу, но завораживает все сильнее с каждой минутой. Несмотря на то что Цинь Лян давно научился держать свои чувства в узде, сейчас его мысли путались, уносясь в русло запретных фантазий. Грубый, широкий халат из серой конопли надежно скрывал ее фигуру, а высокий воротник плотно укутывал тело. Однако сияющей белизны лица и шеи было достаточно, чтобы разжечь воображение. Ему безумно хотелось узнать, что скрывается под этими плотными складками невзрачной ткани. Если даже крошечный лоскуток кожи на ее шее казался столь безупречным и нежным, то какие невероятные сокровища таит в себе все остальное? Простая серая одежда казалась драгоценным ларцом, скрывающим редчайшую жемчужину.
Ее прекрасные глаза, рожденные пленять и манить, таили в своей глубине неизбывную печаль. Это не была легкая, мимолетная грусть изнеженной девицы — лишь глубокая, застарелая душевная рана оставляет подобный след. С того момента, как Цинь Лян впервые взглянул на нее, лицо незнакомки ни разу не осветила даже слабая улыбка.
Ее прекрасные глаза, рожденные пленять и манить, таили в своей глубине неизбывную печаль. Это не была легкая, мимолетная грусть изнеженной девицы — лишь глубокая, застарелая душевная рана оставляет подобный след. С того момента, как Цинь Лян впервые взглянул на нее, лицо незнакомки ни разу не осветила даже слабая улыбка.
В душе его шевельнулась жалость, смешанная с жгучим любопытством: какой жестокий человек мог довести ее до такого состояния? Впрочем, внутренний голос язвительно напомнил ему, что не будь незнакомка столь ослепительно хороша, вряд ли его взволновала бы чужая печаль.
В душе его шевельнулась жалость, смешанная с жгучим любопытством: какой жестокий человек мог довести ее до такого состояния? Впрочем, внутренний голос язвительно напомнил ему, что не будь незнакомка столь ослепительно хороша, вряд ли его взволновала бы чужая печаль.
В этот момент Чаоюнь подняла на него глаза. Цинь Лян, впрочем, сохранял абсолютное самообладание, устремив задумчивый взор куда-то за окно. Затем он непринужденно повернулся к своей собеседнице и слегка кивнул в сторону улицы, словно увлеченно разглядывая уличную суету.
В этот момент Чаоюнь подняла на него глаза. Цинь Лян, впрочем, сохранял абсолютное самообладание, устремив задумчивый взор куда-то за окно. Затем он непринужденно повернулся к своей собеседнице и слегка кивнул в сторону улицы, словно увлеченно разглядывая уличную суету.

Комментарии

Загрузка...