Троецарствие: Тень над Лояном — Глава 17 читать онлайн

***

Обратно в город Цинь Лян возвращался пешком. Расстояние было небольшим, всего пара-тройка ли, так что дорога занимала от силы полчаса.

Этим путем он ходил чаще всего. Войдя в город через ворота Цзяньчунь, он шел прямо на запад до перекрестка, откуда открывался вид на величественное Поместье Великого генерала Цао Шуана. Затем дорога сворачивала налево, к югу: по правую руку оставалось само поместье, а по левую тянулись жилые кварталы Бугуан и Юнхэ.

К северу отсюда располагались дворец Юнъань, Императорский амбар и Императорский арсенал. Цинь Лян быстро понял: если нужно добраться из центра города до складов или оружейных палат, мимо Поместья Великого генерала никак не пройти.

Поскольку улица прилегала к дворцовому комплексу и правительственным ведомствам, прохожих здесь почти не бывало. Лишь изредка проезжали закрытые экипажи да богатые повозки. Цинь Лян молча шагал вперед, созерцая унылые глинобитные стены, тянувшиеся по обеим сторонам. Лоян, разгороженный этими глухими оградами, казался поделенным на бесчисленные замкнутые ячейки.

Спустя некоторое время он приметил впереди обвалившийся край черепичной кровли на левой стене и невольно замедлил шаг в предвкушении. И действительно: стоило миновать этот поврежденный участок, как в воздухе разлился густой, сладкий аромат цветущего османтуса.

Этот запах встретил его еще в первый день по прибытии в Лоян. Прошло всего двое суток, и нежные цветы все еще благоухали вовсю.

В одиноких прогулках всегда есть некая монотонность, располагающая к воспоминаниям. Вот и сейчас Цинь Лян поймал себя на том, что отчетливо, до мельчайших подробностей помнит детали своей прошлой жизни — той, которая осталась в далеком будущем, почти за две тысячи лет отсюда. От этого странного контраста его порой охватывало легкое чувство нереальности происходящего.

Он помнил, как отчаянно цеплялся за жизнь в прошлой ипостаси. Все эти тревоги казались совсем свежими, будто случились вчера. Отрезанный от родных мест, он из последних сил выплачивал ипотеку за городскую квартиру, пытаясь пустить корни в чужом мегаполисе. Единственной его надеждой было не лишиться этого угла, не позволить банку выставить его жилье на торги.

Но там хотя бы теплился какой-то смысл. Здесь же, в Государстве Вэй, он изо дня в день наблюдал за долей бесправных арендаторов. Эти люди трудились от зари до зари, но ходили в лохмотьях и вечно голодали. Земля им не принадлежала, львиную долю урожая забирали господа, а малейшее бедствие — засуха или наводнение — мгновенно пускало семью по миру или обрекало на гибель. Цинь Лян искренне не понимал, ради чего они вообще живут и где находят силы тянуть эту лямку.

Говорят, способность сопереживать заложена в человеке природой. Видимо, в случае с Цинь Ляном это было чистой правдой — он принимал чужие беды слишком близко к сердцу.

На самом деле ему вовсе не хотелось бередить себе душу подобными мыслями, но совладать с собственным разумом он не мог. Казалось бы, его-то какое дело? Едва очутившись в этом мире, он стал зажиточным землевладельцем, а вовсе не бесправным батраком. Пусть другие прозябают в нищете, его это касаться не должно. Именно поэтому в первые два года, проведенные в округе Пинъюань, он всерьез подумывал о том, чтобы забиться в глушь и спрятать голову в песок, подобно страусу. Но это было лишь малодушным бегством, не приносившим душевного покоя. Возможно, именно из-за подспудного чувства вины он в свое время и выходил работать в поле наравне с крестьянами — пытался хоть как-то заглушить голос совести.

***

Эта улица была куда шире мрачных проходов внутри дворцовых стен, да и здешние глинобитные ограды не давили своей высотой. В последующие дни Цинь Лян мерил этот путь почти ежедневно, с той лишь разницей, что вскоре обзавелся повозкой и перестал глядеть по сторонам.

Лишь сладкий аромат османтуса неизменно напоминал о себе, врываясь в окно экипажа всякий раз, когда они проезжали мимо разрушенной крыши.

Помня дружеский совет секретаря Чэнь Аня, Цинь Лян завел себе железное правило: каждое утро, едва переступив порог Поместья Великого генерала, он первым делом отправлялся засвидетельствовать почтение главному секретарю Сунь Ли. Он не пропустил ни одного дня.

Оставшееся время он посвящал чтению. Штудировал трактаты «Лютао», «Вэй Ляо-цзы» и труды Сунь Биня, стараясь восполнить пробелы в военных знаниях и заложить прочный теоретический фундамент. Разумеется, он также просматривал официальные бумаги и доклады: в канцелярии Цао Шуана можно было найти копии практически любых государственных прошений.

В те времена влиятельные роды и почтенные семьи имели собственные библиотеки, так что доступ к древним книгам не считался чем-то из ряда вон выходящим. А вот знакомиться с текущими докладами и секретной перепиской двора дозволялось лишь избранным.

Поскольку Цинь Лян числился советником и помощником Цао Шуана, перед ним были открыты все архивы. В конце концов, в его необременительной должности имелись свои неоспоримые преимущества.

Для человека, досконально изучившего классические каноны и обладавшего хорошей гуманитарной базой, чтение старинных свитков и официальных рапортов не представляло труда. Цинь Лян, окончивший Императорскую академию, щелкал эти тексты как орехи. В его глазах сухой слог чиновничьих бумаг был куда проще и понятнее сложнейших программных кодов, над которыми он ломал голову в прошлой жизни.

Впрочем, казенные документы грешили избыточностью и путаницей. В них часто скрывались недомолвки, намеки и пустые славословия. Чтобы выудить из этого хаоса крупицы истинного смысла, требовались недюжинный аналитический ум и житейский опыт — качества, которыми обладал далеко не каждый чиновник.

В этот день Цинь Лян, как обычно, предъявил на входе деревянную бирку и прошел в ворота Поместья Великого генерала. Миновав западную галерею просторного парадного двора, он направился прямиком к кабинету главного секретаря.

Сунь Ли уже был на месте. Из-за раннего часа в зале не было ни души: старик в полном одиночестве восседал во главе стола и усердно выводил иероглифы на свитке.

Остановившись у порога, Цинь Лян негромко произнес:

— Лян приветствует господина Суня.

После этого он вошел и отвесил чинный поклон.

Сунь Ли поднялся, чтобы ответить на приветствие, а затем вновь опустился на циновку за своим столом. Цинь Лян устроился на небольшом мате сбоку, рассчитывая перекинуться парой вежливых фраз и узнать, не предвидится ли на сегодня особых поручений.

Сунь Ли на миг занес кисть над бумагой, окинул юношу долгим взглядом и негромко позвал:

— Чжунмин.

Цинь Лян почтительно склонил голову:

— Лян здесь.

— Оставь эти церемонии, — вздохнул Сунь Ли. — Тебе не нужно выказывать мне такое рвение. Старик вроде меня в этом Поместье Великого генерала надолго не задержится.

Цинь Лян опешил. Прямота Сунь Ли порой обескураживала, вот и сейчас юноша на мгновение лишился дара речи.

Ответишь не подумав — и выйдет, будто все его ежедневные визиты были лишь попыткой втереться в доверие к начальству. Конечно, Цинь Лян давно перерос ту юношескую гордость, о которой когда-то судачили в Лояне, но опускаться до банального подхалимажа благородному мужу не пристало. Да и сказать что-то вроде «вы уходите, но я все равно вас уважаю» пахло лицемерием. Разве уважение длится лишь до тех пор, пока человек занимает высокий пост?

Выдержав паузу, Цинь Лян спокойно ответил:

— Мне известно, что вы, господин Сунь, бок о бок с покойным Тайцзу прошли множество великих походов. Хотя я сам и вышел из сословия книжников, помыслы мои всегда стремились к ратному делу. Именно поэтому я питаю к вам столь глубокое почтение.

— Вот как? — Сунь Ли удивленно приподнял брови. Очевидно, ответ пришелся ему по душе. Он отложил кисть на каменную подставку, явно собираясь побеседовать подольше.

Цинь Лян не стал льстить собеседнику банальными фразами, как не стал и заверять его в вечной преданности. Он просто перевел разговор на стезю воинского призвания, тем самым избавив беседу от всякого намека на дешевую лесть.

Да и само желание ученого мужа связать жизнь с армией в эту эпоху никого не удивляло. Разделение на гражданских чиновников и военных военачальников тогда было весьма условным; на деле многие полководцы вышли из благородных семей и были прекрасно образованы. Тот же Чжугэ Лян — ярчайший тому пример. Да и самый грозный воитель Великого Вэй, Великий наставник Сыма И, происходил из именитого рода округа Хэнэй и начинал свою службу как обычный судебный писец.

Сунь Ли пристально посмотрел на него:

— И почему же ты хочешь командовать войсками?

Цинь Лян почувствовал, как под этим проницательным, испытующим взглядом у него по спине пробежал легкий холодок. Старик спрашивал без тени праздного любопытства.

Когда он предстал перед Цао Шуаном, волнения почти не было: тот с порога выказал ему благосклонность, и разговор прошел без сучка и задоринки. Сейчас же Цинь Лян чувствовал себя так, словно сдает сложнейший экзамен перед строгим наставником.

Немного подумав, он заговорил:

— Поднебесная истощена, а народ страдает от бесконечных бедствий. Чтобы вернуть в мир великий покой, необходимо положить конец усобицам, прекратить разорение земель и сберечь жизни людей. Наше Великое Вэй занимает Срединную равнину, мы превосходим врагов и территорией, и числом подданных. Объединить страну под единой властью — наш священный долг. И путь к этому лежит исключительно через силу оружия. Все остальные меры в нынешнее время — не более чем латание дыр.

Выслушав эту речь, Сунь Ли снисходительно усмехнулся:

— Размах твоих мыслей велик, Чжунмин. Впрочем, в твои годы подобный юношеский пыл вполне естественен.

Цинь Лян мысленно вздохнул, решив, что старый вояка счел его слова пустой и напыщенной патетикой.

Реакцию главного секретаря можно было понять. В эту эпоху люди еще не знали понятий «нация» или «родина». Все нравственные ориентиры мужей сводились к преданности государю и сыновней почтительности. Однако династия Цао пришла к власти, низложив Хань, так что о слепой верности престолу говорить не приходилось. С сыновней почтительностью дела обстаяли не лучше: достаточно вспомнить, как во время похорон покойного императора Цао Пи его наследник Цао Жуй наотрез отказался сопровождать траурный кортеж, сославшись на нестерпимый зной, и предавался пирам да плотским утехам, напрочь забыв о трауре.

Большинство сановников Вэй давно лишились возвышенных идеалов. На государственную службу они шли ради личной выгоды и укрепления позиций своих кланов — ведь каждый понимал, что если рухнет дерево, то и гнезда на нем не уберечь. Что же до простых солдат, те шли в бой подневольно, уповая лишь на выживание. Неудивительно, что малочисленное воинство Шу Хань раз за разом заставляло превосходящие силы Вэй позорно отступать — боевой дух империи оставлял желать лучшего.

Но Цинь Лян заговорил не о долге перед троном, а о нуждах простых людей. Сунь Ли сначала отнесся к этому с недоверием, но затем погрузился в раздумья.

В зале воцарилась долгая, тяжелая тишина. Старик еще несколько раз внимательно всмотрелся в лицо юноши, силясь разгадать его потаенные думы, и наконец спросил:

— Так что же, по-твоему, есть война?

«Война — это великое дело государства, почва жизни и смерти, путь к выживанию или гибели». Так определяли суть ратного дела древние мудрецы.

Цинь Лян не собирался отделываться заученными цитатами или держать опытного полководца за дурака. Он хотел ответить честно и глубоко. Немного поразмыслив, он заговорил:

— Несколько дней назад я наблюдал на улице обычную драку. Сперва двое мужчин — один крепкий, другой хилый — яростно спорили о чем-то, а затем вцепились друг другу в глотки. Здоровяк быстро повалил задохлика наземь и уже собирался уйти с гордым видом, как вдруг поверженный нащупал позади себя увесистый камень и со всей силы запустил противнику в затылок, разбив голову до крови.

Сунь Ли слушал, не перебивая, с искренним любопытством.

Цинь Лян продолжил:

— Разъяренный здоровяк развернулся, набросился на обидчика и избил его так, что тот уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. После этого победитель заставил бедолагу прилюдно поклясться, что отныне тот во всем будет ему подчиняться. Так их спор разрешился, и драка прекратилась.

Услышав это, Сунь Ли негромко рассмеялся.

— Война — это та же драка, только в неизмеримо большем масштабе, — подытожил Цинь Лян. — Если толпа бьется без правил и дисциплины, то либо начнется бессмысленное истребление по частям, либо все смешается в кучу. Лишь когда множество людей объединены железным порядком, а приказы военачальников беспрепятственно доходят до каждого ратника, это побоище приносит плоды. Цель его одна — сокрушить сопротивление врага и заставить его беспрекословно принять твою волю. И когда договориться мирно невозможно, война остается последним и единственным доводом.

Сунь Ли одобрительно кивнул:

— «Путь к выживанию или гибели, который нельзя не изучать...» Твое толкование весьма необычно, Чжунмин, но в нем кроется суровая правда жизни.

Цинь Лян тут же подхватил:

— Я постигал учения в Императорской академии, но за моей спиной нет наследия великих предков. В моем роду лишь господин Цинь Лан водил полки и верно служил престолу. Нынешние благородные мужи предпочитают пространно рассуждать о туманных таинствах сюаньсюэ, в коих я мало что смыслю. Потому мне и не о чем говорить с ними. Но общаясь с вами, господин Сунь, я глубоко сожалению, что мы не встретились раньше.

Сунь Ли, который сам не принадлежал к родовой аристократии, сочувственно кивнул. Слова молодого чиновника задели в его душе нужные струны, и он заметно потеплел к нему.

В этот момент в дверях показался младший писец со стопкой свежих документов. Понимая, что утренние часы главного секретаря расписаны по минутам и негоже отвлекать его от государственных забот, Цинь Лян поднялся с циновки и вежливо откланялся. Сунь Ли также встал, и они обменялись глубокими поклонами.

Начинался очередной обычный день. Цинь Лян неторопливо направился обратно в свою небольшую комнату, предвкушая покой и чтение древних свитков.

Комментарии