В глубине усадьбы клана Ван, под самой крышей одного из павильонов, тускло теплился свет.
В глубине усадьбы клана Ван, под самой крышей одного из павильонов, тускло теплился свет.
Чаоюнь успела рассказать уже многое, восстанавливая по порядку события бурной ночи. Поначалу, не успев опомниться от пережитого страха, она путалась в мыслях и сбивалась, но постепенно успокоилась и теперь излагала суть дела вполне связно.
Чаоюнь успела рассказать уже многое, восстанавливая по порядку события бурной ночи. Поначалу, не успев опомниться от пережитого страха, она путалась в мыслях и сбивалась, но постепенно успокоилась и теперь излагала суть дела вполне связно.
— В своё время я имела счастье учиться у вас, госпожа, и храню в сердце глубокую благодарность, — начала Чаоюнь. — Меньше всего мне хотелось доставить вам неприятности, и сейчас мне невыразимо стыдно. По пятам за мной гнались, в смятении я потеряла дорогу и от безысходности решилась на эту крайность, потревожив ваш покой.
— В своё время я имела счастье учиться у вас, госпожа, и храню в сердце глубокую благодарность, — начала Чаоюнь. — Меньше всего мне хотелось доставить вам неприятности, и сейчас мне невыразимо стыдно. По пятам за мной гнались, в смятении я потеряла дорогу и от безысходности решилась на эту крайность, потревожив ваш покой.
С этими словами Чаоюнь склонилась, намереваясь совершить глубокий поклон, но госпожа Бай вовремя её удержала.
С этими словами Чаоюнь склонилась, намереваясь совершить глубокий поклон, но госпожа Бай вовремя её удержала.
Госпожа Бай помогла ей подняться. Слово «неприятности», похоже, покоробило её — лицо женщины приняло пренебрежительное, даже слегка высокомерное выражение.
Госпожа Бай помогла ей подняться. Слово «неприятности», похоже, покоробило её — лицо женщины приняло пренебрежительное, даже слегка высокомерное выражение.
— Пустяки, не стоит об этом, — отмахнулась она. — Мне даже приятно, что в трудную минуту ты вспомнила обо мне. Обычное недоразумение, не более того.
— Пустяки, не стоит об этом, — отмахнулась она. — Мне даже приятно, что в трудную минуту ты вспомнила обо мне. Обычное недоразумение, не более того.
— Благодарю за спасение, госпожа, — вновь выразила признательность Чаоюнь.
— Благодарю за спасение, госпожа, — вновь выразила признательность Чаоюнь.
Госпожа Бай была наложницей Ван Лина. В прошлом — обычная столичная певица из весёлых кварталов. Сам Ван Лин происходил из древнего и влиятельного хэдунского рода, представители которого даже в консорты не взяли бы девицу столь сомнительного происхождения. Однако в своё время молодая женщина забеременела и тайно родила ребёнка, что положило начало многолетней запутанной тяжбе. Поначалу Ван Лин наотрез отказывался признавать наложницу, но с годами, видимо, смягчился и не смог лишить ласки собственную плоть и кровь. В конце концов он ввёл мать с дочерью в свой дом, даровав им законный статус.
Госпожа Бай была наложницей Ван Лина. В прошлом — обычная столичная певица из весёлых кварталов. Сам Ван Лин происходил из древнего и влиятельного хэдунского рода, представители которого даже в консорты не взяли бы девицу столь сомнительного происхождения. Однако в своё время молодая женщина забеременела и тайно родила ребёнка, что положило начало многолетней запутанной тяжбе. Поначалу Ван Лин наотрез отказывался признавать наложницу, но с годами, видимо, смягчился и не смог лишить ласки собственную плоть и кровь. В конце концов он ввёл мать с дочерью в свой дом, даровав им законный статус.
Девушка, стоявшая чуть поодаль за спиной госпожи Бай, была её дочерью. Звали её Ван Сюаньцзи. Всё это время она хранила молчание, пока Чаоюнь торопливо изливала душу её матери, однако гостья ни на миг не упускала молодую хозяйку из виду.
Девушка, стоявшая чуть поодаль за спиной госпожи Бай, была её дочерью. Звали её Ван Сюаньцзи. Всё это время она хранила молчание, пока Чаоюнь торопливо изливала душу её матери, однако гостья ни на миг не упускала молодую хозяйку из виду.
Среди именитых благородных семейств имя Ван Сюаньцзи почти не упоминалось, зато на улицах города, в кругах музыкантов и танцовщиц о ней ходило немало легенд. Кое-кто даже возвёл её на недосягаемую высоту, величая не иначе как Лоянской девой или богиней реки Ло. Разумеется, Чаоюнь не раз слышала эти восторженные толки, и едва переступив порог, сразу же впилась глазами в знаменитую красавицу.
Среди именитых благородных семейств имя Ван Сюаньцзи почти не упоминалось, зато на улицах города, в кругах музыкантов и танцовщиц о ней ходило немало легенд. Кое-кто даже возвёл её на недосягаемую высоту, величая не иначе как Лоянской девой или богиней реки Ло. Разумеется, Чаоюнь не раз слышала эти восторженные толки, и едва переступив порог, сразу же впилась глазами в знаменитую красавицу.
В первое мгновение Чаоюнь испытала лёгкое разочарование. Нельзя сказать, что Ван Сюаньцзи была дурна собой, но её слава гремела так громко, что гостья невольно ожидала увидеть нечто ослепительное, затмевающее солнце. Однако при втором взгляде стало ясно: первое впечатление обманчиво. Всё дело было в скромном, глухом сером халате шэньи с широкими рукавами и полном отсутствии каких-либо украшений.
В первое мгновение Чаоюнь испытала лёгкое разочарование. Нельзя сказать, что Ван Сюаньцзи была дурна собой, но её слава гремела так громко, что гостья невольно ожидала увидеть нечто ослепительное, затмевающее солнце. Однако при втором взгляде стало ясно: первое впечатление обманчиво. Всё дело было в скромном, глухом сером халате шэньи с широкими рукавами и полном отсутствии каких-либо украшений.
Вглядевшись же в третий раз, Чаоюнь поняла, что истина лежит где-то посередине. Черты лица Ван Сюаньцзи действительно поражали утончённой красотой — особенно её большие, с едва уловимой поволокой глаза, а кожа, казалось, соперничала белизной с чистейшим нефритом. И всё же в её облике сквозила странная сдержанность, которую нельзя было списать лишь на простоту наряда.
Вглядевшись же в третий раз, Чаоюнь поняла, что истина лежит где-то посередине. Черты лица Ван Сюаньцзи действительно поражали утончённой красотой — особенно её большие, с едва уловимой поволокой глаза, а кожа, казалось, соперничала белизной с чистейшим нефритом. И всё же в её облике сквозила странная сдержанность, которую нельзя было списать лишь на простоту наряда.
У неё было классическое овальное лицо с мягкими, округлыми очертаниями и безупречно сложенная, удивительно гармоничная фигура. Такая красота не бросалась в глаза с первого взгляда. Чаоюнь сама прекрасно знала женские хитрости: она умела с помощью ярких деталей подчеркнуть свои достоинства и отвлечь внимание от изъянов. Ван Сюаньцзи же, напротив, словно стремилась утаить, спрятать своё очарование от чужих глаз.
У неё было классическое овальное лицо с мягкими, округлыми очертаниями и безупречно сложенная, удивительно гармоничная фигура. Такая красота не бросалась в глаза с первого взгляда. Чаоюнь сама прекрасно знала женские хитрости: она умела с помощью ярких деталей подчеркнуть свои достоинства и отвлечь внимание от изъянов. Ван Сюаньцзи же, напротив, словно стремилась утаить, спрятать своё очарование от чужих глаз.
Пока они беседовали, Чаоюнь улучила момент, чтобы рассмотреть девушку ещё внимательнее, подмечая малейшие детали.
Пока они беседовали, Чаоюнь улучила момент, чтобы рассмотреть девушку ещё внимательнее, подмечая малейшие детали.
Из-под простого полотна проглядывала чистая, нежная шея; от упругой белизны кожи веяло девичьей свежестью. Слегка приподнятые уголки миндалевидных глаз и угадывающиеся под просторной одеждой соблазнительные изгибы тела выдавали природную чувственность. Каждое её движение дышало скрытой грацией. И всё же в этой молчаливой полудеве-полуженщине, в глубине её взгляда и набегающей на чело тени сквозила затаённая грусть.
Из-под простого полотна проглядывала чистая, нежная шея; от упругой белизны кожи веяло девичьей свежестью. Слегка приподнятые уголки миндалевидных глаз и угадывающиеся под просторной одеждой соблазнительные изгибы тела выдавали природную чувственность. Каждое её движение дышало скрытой грацией. И всё же в этой молчаливой полудеве-полуженщине, в глубине её взгляда и набегающей на чело тени сквозила затаённая грусть.
«Ей ведь нет и двадцати, — удивлённо подумала Чаоюнь. — Откуда в столь юном создании такая глубина и противоречивость?»
«Ей ведь нет и двадцати, — удивлённо подумала Чаоюнь. — Откуда в столь юном создании такая глубина и противоречивость?»
Даже повидав на своём веку великое множество искусных танцовщиц и певиц, гостья редко встречала столь притягательную сложность характера.
Даже повидав на своём веку великое множество искусных танцовщиц и певиц, гостья редко встречала столь притягательную сложность характера.
Вдруг Ван Сюаньцзи нарушила молчание:
Вдруг Ван Сюаньцзи нарушила молчание:
— Это стихотворение не закончено? Здесь ведь только одна дощечка.
— Это стихотворение не закончено? Здесь ведь только одна дощечка.
Голос её прозвучал на редкость чисто и певуче. Чаоюнь невольно подумала, что с таким даром девушке самое место на подмостках.
Голос её прозвучал на редкость чисто и певуче. Чаоюнь невольно подумала, что с таким даром девушке самое место на подмостках.
— Вот как? — растерялась гостья. — Я лишь подметила, что стихи легко ложатся на слух и куда понятнее скучных трактатов, а на то, что они оборваны, и внимания не обратила. Но Цинь Лян действительно записал лишь эти строки, больше ничего не было.
— Вот как? — растерялась гостья. — Я лишь подметила, что стихи легко ложатся на слух и куда понятнее скучных трактатов, а на то, что они оборваны, и внимания не обратила. Но Цинь Лян действительно записал лишь эти строки, больше ничего не было.
Чаоюнь украдкой взглянула на собеседницу, но лицо Ван Сюаньцзи оставалось совершенно бесстрастным.
Чаоюнь украдкой взглянула на собеседницу, но лицо Ван Сюаньцзи оставалось совершенно бесстрастным.
— Этот Цинь Лян — сородич Цинь Лана, — заметила госпожа Бай. — Говорят, его недавнее сочинение наделало много шума в столице, и его даже собирались взять на службу в Поместье Великого генерала. Но теперь, когда Цинь Лан лишился чинов и вернулся в родные края, этот юноша едва ли когда-нибудь снова покажется в Лояне.
— Этот Цинь Лян — сородич Цинь Лана, — заметила госпожа Бай. — Говорят, его недавнее сочинение наделало много шума в столице, и его даже собирались взять на службу в Поместье Великого генерала. Но теперь, когда Цинь Лан лишился чинов и вернулся в родные края, этот юноша едва ли когда-нибудь снова покажется в Лояне.
— Да, я слышала о нём, — отозвалась Ван Сюаньцзи, не поднимая головы. — Но то сочинение мне не попадалось.
— Да, я слышала о нём, — отозвалась Ван Сюаньцзи, не поднимая головы. — Но то сочинение мне не попадалось.
— Время позднее, — обратилась госпожа Бай к Чаоюнь. — Оставайся у нас до утра. Сейчас я велю служанке проводить тебя в гостевые покои.
— Время позднее, — обратилась госпожа Бай к Чаоюнь. — Оставайся у нас до утра. Сейчас я велю служанке проводить тебя в гостевые покои.
— Стоит преследователям уйти, я сразу покину ваш дом, — скромно возразила Чаоюнь. — Не смею более утруждать госпожу.
— Стоит преследователям уйти, я сразу покину ваш дом, — скромно возразила Чаоюнь. — Не смею более утруждать госпожу.
Но тут снова подала голос Ван Сюаньцзи:
Но тут снова подала голос Ван Сюаньцзи:
— Переночуй здесь, никаких неудобств это не доставит. В усадьбе и без того полно приживалок из числа певиц и плясуний.
— Переночуй здесь, никаких неудобств это не доставит. В усадьбе и без того полно приживалок из числа певиц и плясуний.
Госпожа Бай виновато улыбнулась:
Госпожа Бай виновато улыбнулась:
— Моя дочь порой бывает излишне прямолинейна.
— Моя дочь порой бывает излишне прямолинейна.
Чаоюнь не стала упорствовать, вежливо поблагодарила и согласилась остаться.
Чаоюнь не стала упорствовать, вежливо поблагодарила и согласилась остаться.
Всю ночь Чаоюнь металась в полузабытьи, просыпаясь от каждого шороха. Тревога не отпускала её, в груди тоскливо ныло предчувствие беды. Едва за окном забрезжил серый рассвет, она поднялась, привела в порядок одежду и тихонько приоткрыла дверь.
Всю ночь Чаоюнь металась в полузабытьи, просыпаясь от каждого шороха. Тревога не отпускала её, в груди тоскливо ныло предчувствие беды. Едва за окном забрезжил серый рассвет, она поднялась, привела в порядок одежду и тихонько приоткрыла дверь.
Пройдя по вчерашним переходам, она остановилась под навесом галереи. Рассудив, что госпожа Бай в такой час ещё почивает, Чаоюнь решила дождаться кого-нибудь из прислуги, чтобы передать слова благодарности и тихо уйти.
Пройдя по вчерашним переходам, она остановилась под навесом галереи. Рассудив, что госпожа Бай в такой час ещё почивает, Чаоюнь решила дождаться кого-нибудь из прислуги, чтобы передать слова благодарности и тихо уйти.
Вскоре на другом конце галереи показался изящный силуэт. Это была Ван Сюаньцзи. Она направилась прямо к гостье.
Вскоре на другом конце галереи показался изящный силуэт. Это была Ван Сюаньцзи. Она направилась прямо к гостье.
— Уже уходишь? — спросила хозяйка.
— Уже уходишь? — спросила хозяйка.
Чаоюнь сложила перед собой руки в вежливом приветствии:
Чаоюнь сложила перед собой руки в вежливом приветствии:
— Да, пришла пора прощаться. Вы встаёте так рано, госпожа?
— Да, пришла пора прощаться. Вы встаёте так рано, госпожа?
— Я всегда поднимаюсь с первыми лучами, — спокойно ответила Ван Сюаньцзи. — К слову, мне так и не довелось увидеть твою знаменитую пляску с мечом. Надеюсь, когда-нибудь мне представится такой случай.
— Я всегда поднимаюсь с первыми лучами, — спокойно ответила Ван Сюаньцзи. — К слову, мне так и не довелось увидеть твою знаменитую пляску с мечом. Надеюсь, когда-нибудь мне представится такой случай.
— В следующий раз я приду при свете дня и непременно станцую для вас, — пообещала Чаоюнь.
— В следующий раз я приду при свете дня и непременно станцую для вас, — пообещала Чаоюнь.
Взглянув в лицо девушки, она мягко улыбнулась и достала из-за пазухи свиток.
Взглянув в лицо девушки, она мягко улыбнулась и достала из-за пазухи свиток.
— Если вам так любезны стихи, прошу, примите этот скромный дар.
— Если вам так любезны стихи, прошу, примите этот скромный дар.
— Эти строки предназначались тебе, как я могу посягнуть на них? — качнула головой Ван Сюаньцзи. — Подобную редкость стоит беречь.
— Эти строки предназначались тебе, как я могу посягнуть на них? — качнула головой Ван Сюаньцзи. — Подобную редкость стоит беречь.
И помолчав, добавила как бы невзначай:
И помолчав, добавила как бы невзначай:
— К тому же я уже заучила их наизусть.
— К тому же я уже заучила их наизусть.
Поняв, что настаивать не стоит, Чаоюнь убрала бамбуковые дощечки обратно.
Поняв, что настаивать не стоит, Чаоюнь убрала бамбуковые дощечки обратно.
Ван Сюаньцзи перевела взгляд на сад и с самым безразличным видом спросила:
Ван Сюаньцзи перевела взгляд на сад и с самым безразличным видом спросила:
— И каков же из себя этот Цинь Эр-лан?
— И каков же из себя этот Цинь Эр-лан?
Чаоюнь замялась, подбирая слова, и наконец осторожно заметила:
Чаоюнь замялась, подбирая слова, и наконец осторожно заметила:
— Судя по словам вашей матушки, его положение в обществе оставляет желать лучшего.
— Судя по словам вашей матушки, его положение в обществе оставляет желать лучшего.
Ван Сюаньцзи недовольно нахмурилась:
Ван Сюаньцзи недовольно нахмурилась:
— Мне казалось, ты выше предрассудков и не станешь сводить всё к пустой любовной чепухе.
— Мне казалось, ты выше предрассудков и не станешь сводить всё к пустой любовной чепухе.
Чаоюнь согласно кивнула и, немного подумав, принялась вспоминать:
Чаоюнь согласно кивнула и, немного подумав, принялась вспоминать:
— Ростом он высок, сложен ладно, держится прямо. Лицо приятное, взгляд острый, внимательный. Кожа довольно светлая, хотя с дороги он казался изнурённым и запылённым. Одет был в простой синий халат из грубой конопли. На лице и шее заметны следы деревенского солнца и ветра, да и пахло от него степной пылью и потом. В нём чувствуется какая-то первозданная простота, совсем не похожая на изнеженность лоянских щеголей.
— Ростом он высок, сложен ладно, держится прямо. Лицо приятное, взгляд острый, внимательный. Кожа довольно светлая, хотя с дороги он казался изнурённым и запылённым. Одет был в простой синий халат из грубой конопли. На лице и шее заметны следы деревенского солнца и ветра, да и пахло от него степной пылью и потом. В нём чувствуется какая-то первозданная простота, совсем не похожая на изнеженность лоянских щеголей.
— Надо же, как подробно ты его разглядела, — обронила Ван Сюаньцзи. — Тот негодяй Хэ пытался осквернить тебя, но почему этот Цинь решил вмешаться? Неужто прельстился твоей красотой?
— Надо же, как подробно ты его разглядела, — обронила Ван Сюаньцзи. — Тот негодяй Хэ пытался осквернить тебя, но почему этот Цинь решил вмешаться? Неужто прельстился твоей красотой?
Такой допрос начинал тяготить Чаоюнь, но лицо собеседницы оставалось бесстрастным, и гостья лишь покачала головой:
Такой допрос начинал тяготить Чаоюнь, но лицо собеседницы оставалось бесстрастным, и гостья лишь покачала головой:
— Мне неведомы его помыслы.
— Мне неведомы его помыслы.
К счастью, Ван Сюаньцзи не стала развивать тему. Она подозвала служанку и велела проводить гостью к выходу.
К счастью, Ван Сюаньцзи не стала развивать тему. Она подозвала служанку и велела проводить гостью к выходу.
Распрощавшись с молодой хозяйкой, Чаоюнь вышла к воротам. Убедившись, что слежки нет, она быстро выскользнула через боковую калитку.
Распрощавшись с молодой хозяйкой, Чаоюнь вышла к воротам. Убедившись, что слежки нет, она быстро выскользнула через боковую калитку.
Стараясь держаться в тени домов, она торопливо миновала несколько переулков, пока наконец перед ней не показалась вывеска «Лолюй» — известной в столице обители песен и танцев. Прошмыгнув внутрь через заднюю дверь, Чаоюнь сразу бросила взгляд наверх. В угловом окне на втором этаже теплился огонёк. Не теряя времени на переодевание, она поспешила по деревянной лестнице.
Стараясь держаться в тени домов, она торопливо миновала несколько переулков, пока наконец перед ней не показалась вывеска «Лолюй» — известной в столице обители песен и танцев. Прошмыгнув внутрь через заднюю дверь, Чаоюнь сразу бросила взгляд наверх. В угловом окне на втором этаже теплился огонёк. Не теряя времени на переодевание, она поспешила по деревянной лестнице.
Дверь была не заперта. Слегка постучав для приличия, гостья вошла. Комнату разделяла роскошная ширма из сычуаньской парчи, за которой угадывался силуэт поднявшегося с ложа человека.
Дверь была не заперта. Слегка постучав для приличия, гостья вошла. Комнату разделяла роскошная ширма из сычуаньской парчи, за которой угадывался силуэт поднявшегося с ложа человека.
Чаоюнь не стала проходить дальше. Опустившись на колени прямо у ширмы, она склонила голову:
Чаоюнь не стала проходить дальше. Опустившись на колени прямо у ширмы, она склонила голову:
— Всё шло по плану, но вмешался Хэ Цзюнь, сын министра Хэ. Мне пришлось укрыться в усадьбе Ван Лина, только сейчас удалось выбраться.
— Всё шло по плану, но вмешался Хэ Цзюнь, сын министра Хэ. Мне пришлось укрыться в усадьбе Ван Лина, только сейчас удалось выбраться.
— Мне известно об этом, — раздался из-за ширмы холодный, неторопливый мужской голос.
— Мне известно об этом, — раздался из-за ширмы холодный, неторопливый мужской голос.
— Моя вина, прошу наказать меня, — смиренно произнесла Чаоюнь.
— Моя вина, прошу наказать меня, — смиренно произнесла Чаоюнь.
— Не стоит, — отозвался невидимый собеседник. — Покровитель считает, что это знакомство может оказаться полезным. Ты должна продолжить встречи с ним.
— Не стоит, — отозвался невидимый собеседник. — Покровитель считает, что это знакомство может оказаться полезным. Ты должна продолжить встречи с ним.
Чаоюнь немного помолчала, колеблясь.
Чаоюнь немного помолчала, колеблясь.
— Но я ранила Хэ Цзюня. Безопасно ли мне теперь показываться на людях?
— Но я ранила Хэ Цзюня. Безопасно ли мне теперь показываться на людях?
— Об этом не беспокойся. Отсидись пока здесь, в обители. Шум утихнет, и дело уладится само собой.
— Об этом не беспокойся. Отсидись пока здесь, в обители. Шум утихнет, и дело уладится само собой.
Тень на ширме шевельнулась — мужчина снова лёг на ложе. Поняв, что аудиенция окончена, Чаоюнь поднялась, отвесила низкий поклон и бесшумно покинула комнату.
Тень на ширме шевельнулась — мужчина снова лёг на ложе. Поняв, что аудиенция окончена, Чаоюнь поднялась, отвесила низкий поклон и бесшумно покинула комнату.

Комментарии

Загрузка...