Последний день четвёртого года правления Императора Цзин, именуемый также концом года, в мгновение ока сменился праздником Первого января. В этот радостный день прощания со старым и встречи нового некий человек словно без души бродил по проспекту Чжэнъян перед главными воротами королевского дворца.
Ранее тем же утром старик рода Гу Гу Юаньчжэн, прослуживший чиновником шестнадцать лет, наконец лишился своей должности. Причиной тому было избыточное количество праздных и ненужных должностей при дворе, а также изрядно поредевшая со времени восшествия Императора Цзин на престол государственная казна. Начиная с середины осени, двору пришлось постепенно сокращать вакансии-синекуры и относительно спокойные посты, дабы урезать расходы на чиновничье жалованье.
Деньги, безусловно, имели важнейшее значение — иначе Гу Юаньчжэн не пробился бы на госслужбу шестнадцать лет назад, просто пожертвовав казене кругленькую сумму. В годы правления Императора Лун он носил скромный чин фуиского чиновника шестого класса, и лишь благодаря тому, что при вступлении Императора Цзин на престол государь вспомнил о его щедрых тратах и усердии на благо страны, ему позволили остаться на службе ещё на четыре года. Однако праздный человек навсегда остаётся праздным, а финансовые возможности имеют свойство иссякать. Когда чей-то аппетит разрастается до ненасытных пределов, то до тех пор, пока этот ненасытный не лопнет от переедания сам, сколько бы другие его ни кормили, всё будет впустую.
Покинув дворец, Гу Юаньчжэн уныло поплёлся по улице Сюаньу в самом центре столицы, мысленно проклиная несправедливость этого мира и бездушие власть имущих. В момент, когда все семьи должны были собираться вместе за радостным праздничным столом, он чувствовал себя бездомным псом. Этот Новый год ему было суждено встретить в глубокой скорби.
Гу Яньдун вернулась в Шоян уже больше месяца назад. За это время она лишь однажды съездила к особняку Вэй, чтобы передать новогодние подарки, а остальное время безвылазно сидела дома.
Словно предчувствуя неладное, её давнишняя тревога на сердце улеглась лишь тогда, когда она помогла убитому горем старику Гу подняться в повозку. Самый худший исход, о котором она думала прежде, теперь стал явью. По её мнению, отставка отца не была ни неожиданностью, ни поводом для сильной печали.
— Старшенькая... Отец твой оказался ни на что не годным! — вздох, сорравшийся с его губ, обнажил всю горечь главы семейства.
В этот момент Гу Яньдун казалась бывалой хозяйкой дома, повидавшей немало штормов. Протянув руку, она мягко погладила старика по спине и принялась нежно успокаивать его:
— Отцу не стоит убиваться из-за этого. Даже если мы лишились положения при дворе, разве у нашей семьи не осталось столь обширного имущества? К тому же мы никогда не были любителями роскоши и праздности! Простая жизнь ничуть не хуже любой другой.
У Гу Юаньчжэна было три дочери. Хотя Гу Яньдун едва исполнилось шестнадцать, она была старшей в семье, а потому отец любил её сильнее прочих — всё-таки она родилась у него на старости лет. Хотя сыновей в доме не было, сам глава семьи никогда не зацикливался на этом и вечно приговаривал: Дочь или сын — всё благодать. Дочь сбережет очаг, а родись сын — и всё состояние по ветру пустит.
Матушка часто говорила Гу Яньдун, что её появление на свет стало истинным благословением для старика: не будь старшенькой, у него бы и духу не хватило завести вторую дочку и младшенькую.
Раз уж чиновничий пост отобрали, оставаться в прежней усадьбе было нельзя. К счастью, Император Цзин разрешил их семье пожить там до праздника Юаньсяо, но все они были людьми гордыми и самолюбивыми, так что затягивать с переездом до самого праздника никто бы не стал.
Пятый год правления Императора Цзин, восьмое число первого месяца, также известное как Шуньсин — день, благоприятный для переезда.
Длинная вереница из более чем двадцати повозок, гружёных добром, нажитым стариком Гу за десяток с лишком лет упорного труда, шумно выехала из столицы и направилась в родные края — в Цинлу.
— Муж мой! Сяо Дун ведь права. Пусть мы нынче и лишились высоких должностей, но зато обрели свободу, разве нет? В доме все живы и здоровы, а какая разница, куда ехать! — у госпожи Чэн, жены главы семьи, на душе было куда легче. Её мысли во многом сходились с мыслями Гу Яньдун: вместо того чтобы изо дня в день дрожать от страха в столице, лучше расстаться с чиновничьими шапками и вздохнуть полной грудью.
— Цзюньхуа! Разве я не понимаю этого? Просто в сердце моём таится обида... Эх! Посмотри сама, чего твой муж за эти годы... Впрочем, неважно!
— Погляди на себя! Неужели дело лишь в каких-то медных грошах? У нашей семьи их вдоволь, о чём тебе ещё жалеть?! Ты жив, я жива, и с дочками всё в порядке. Разве этого мало?! По-моему, ты в понимании жизни уступаешь собственной дочке!
— Она-то понимает?! Если бы она понимала, то не вцепилась бы мёртвой хваткой в этого щенка из семьи Цинь! Погляди-ка, сколько нашим девкам лет?! Ни от одной покоя нет! Пройдёт ещё несколько лет, Сяо Дун станет старой девой, вот тогда и посмотрим, много ли у неё понимания!
— Апчхи! А-а... апчхи!! — находившийся далеко в Иньчжоу Цинь Цзыань вдруг без всякой видимой причины дважды подряд громко чихнул.
— Эй! Ты часом не простудился? Держись от меня подальше! — сидевший напротив него Ли Чэнъю с явным отвращением закрыл лицо рукавом.
Порт Иньчжоу в дни новогодних праздников бурлил жизнью. Не говоря уже о богачах, сновавших туда-сюда в поисках друзей и родственников, даже праздные уличные хулиганы и те собирались бандами, чтобы обмениваться праздничными поздравлениями. Старая мудрость гласила: не бьют того, кто протягивает руку с улыбкой. В такие радостные дни никто не ворошил старое, поэтому магазины и дома, которые они навещали, отвечали дарами на дары, а если не было подарков, то хотя бы отвечали добрым словом.
Ли Чэнъю без памяти влюбился в здешние нравы и обычаи. С самого Первого января и по сей день они толком ни с кем не были знакомы, но это ничуть не мешало им обходить с визитами простые дома по всей улице: они начали с западной части города, дошли до самого порта, а от порта двинулись к богатым усадьбам на севере, и везде их встречали с улыбками.
Приближался час обеда, и стоило им заглянуть в любой дом, как радушный хозяин непременно оставлял гостей за общим столом. Если же достаток семьи позволял, то на прощанье гостям еще и вручали небольшие подарки, желая им в новом году попутного ветра и великой удачи! Согласно местным обычаям, проявление гостеприимства к гостям шло на пользу самому хозяину.
Впрочем, на земле Иньчжоу никогда не было недостатка в наглых и бесцеремонных людях, и нынешняя компашка как раз к таковым и относилась.
Во главе с Чжао Юляном, при поддержке Цинь Цзыаня, Ли Чэнъю, Ло Цзыцзюня, Лю Цзэяня и остальных, эта группа появилась у ворот усадьбы Линлун в северной части города уже ближе к вечеру.
Всего за какой-то месяц эти парни успели занять прочное место в южной части порта Иньчжоу и даже сколотить небольшую банду под названием банда Цинчуань. Главным промыслом этого объединения было... похищение людей! Согласно слухам, ходившим в преступном мире, те, на кого падала тень банды Цинчуань, обычно исчезали в течение семи дней. И где бы ты ни прятался — пока ты оставался в пределах порта Иньчжоу, ты автоматически попадал в зону их досягаемости.
Трактир Цуйюэлоу, крупнейший на севере города, насчитывал уже не одну сотню лет истории. В народе про него говорили: чистая луна отражается в синей черепице, и лишь аромату веков подвластно пленить сердца.
Напротив трактира находилась недавно открытая чайная. Здание было старым, но хозяева менялись в нём каждые несколько лет из-за подавляющей популярности напротив стоявшего Цуйюэлоу. Вместо того чтобы цедить здесь водянистый чай, посетители предпочитали отправляться через дорогу, где за вино рекой отвечали прекрасные девы.
С тех пор как Ли Чэнъю оказался здесь, его взгляд почти не отрывался от противоположной стороны улицы. Заварив одну за другой три чашки ароматного чая, он с лёгким раздражением произвел:
— Братец Чжао, этот сопляк из семьи Гэ вообще собирается уходить?!
Чжао Юлян тоже неотрывно следил за входом в Цуйюэлоу. Наблюдая за бесконечным потоком прохожих, он единым махом осушил чайник и сердито бросил:
— Черт побери! Этот малец, похоже, собирается нажраться до бесчувствия, прежде чем соизволит двинуться с места.
— Я отойду по нужде, — выражение лица Цинь Цзыаня оставалось невозмутимым, но несколько часов подряд поглощения крепкого чая наконец переполнили его мочевой пузырь.
— Ик... Ищу аромат... ик... да не нахожу Цуйюэлоу, чем гуще благоухание... ик... тем горше тоска... Ха-ха-ха! Какое блаженство! — ещё через час с небольшого балкона на втором этаже противоположного здания высунулся молодой наследник богатого семейства, вусмерть пьяный, и завопил во всю мочь. Несколько слуг поддерживали его по бокам, страшно боясь, что он в порыве удали сиганет со второго этажа вниз.
У сидевших напротив заблестели глаза: после стольких часов томительного ожидания главная цель наконец появилась. Чжао Юлян одёрнул одежды и одарил собеседников зловещей улыбкой.
— Братья, жирная свинья вылезла из стойла! — с этими словами он небрежно бросил на стол серебряную монетку и, не спеша, повёл остальных вниз из чайной.
Молодого человека звали Гэ Цзихуэй, родом он был из уезда Хуайсянь округа Цзиньян и доводился Цинь Цзыаню едва ли не земляком. Его отец, Гэ Чэнлянь, служил нынешним императорским цензором-помощником, а прежде занимал пост помощника правителя округа Цзиньян. Десять лет назад, после дела Цинь Сие, тот сделал головокружительную карьеру: сначала его перевели в Шоян, где он пару лет прослужил армейским советником при столичном столоначальнике, а затем, неизвестно за какие заслуги зацепившись за влиятельных покровителей, он и вовсе пошел на повышение и возглавил Палату цензоров.
— Тц! Отец этого сопляка в своё время приложил немало усилий, чтобы уничтожить нашего генерала! Сегодня мы пустим ему кровь — в конце концов, у них в семье три сына, потеря одного отца не опечалит! — глаза Чжао Юляна горели голодным блеском хищника, уставившегося на шатающегося от хмеля молодого богача.
Цинь Цзыань тоже сжал кулаки. Последний месяц они с товарищами только и делали, что разрабатывали план мести. И хотя то, чем они занимались, казалось каплей в море, даже самые маленькие порезы страшны, если наносить их ежедневно.
За полмесяца они успели похитить троих, чьи имена так или иначе были связаны с тем давним делом, а ещё двоих тихо убрали. Самое странное во всём этом было то, что никто будто бы не обращал внимания на происходящее. После бесследного исчезновения людей не нашлось ни единого человека, кто стал бы расследовать случившееся — ни дознаний, ни вопросов.
Ли Чэнъю небрежно уронил посреди улицы кошелёк, туго набитый медными монетами. Он упал в аккурат на пути следования процессии Гэ Цзихуэя. Один из слуг с острым глазом заметил добычу, тут же нагнулся и подобрал кошель. Уже предвкушая внезапную удачу, он в следующее же мгновение почувствовал, как чья-то рука железной хваткой вцепилась ему в запястье.
— Братец, чужое добро брать грешно, хозяину вернуть надобно! — громко произнёс Ло Цзыцзюнь.
Слугу мгновенно бросило в краску от стыда и злости. На земле Иньчжоу двери домов можно было не запирать на ночь, но вот понятия о том, что потерянное на улице возвращают владельцу, здесь отродясь не существовало. К тому же, с какой стати какому-то бродяге указывать ему? Слуги, сопровождавшие Гэ Цзихуэя, тут же толпой бросились вперёд, намереваясь проучить зарвавшегося наглеца.
Людей вокруг было много, поднялся шум: каждый выкрикивал своё, каждый считал себя правым, и в считанные мгновения вокруг собралась толпа зевак. И без того запруженная повозками и прохожими улица теперь оказалась заблокирована наглухо.
Одурманенный вином Гэ Цзихуэй продолжал горланить пошлые песенки, услышанные им в каком-то лупанаре — то взмывая голос кверху, то переходя на нежный фальцет. Он совершенно не подозревал о приближающейся беде и уж точно не мог представить, в каком виде его собственная голова окажется на пороге родного дома.
Гэ Цзихуэя похитили средь бела дня столь нелепым образом, а затем прикончили. От начала и до конца никто толком не понимал причин происходящего, однако из-за высокого положения его отца эта смерть всё же наделала немало шуму в порту Иньчжоу. Но то был Иньчжоу: не прошло и недели после случившегося, как о происшествии все словно забыли. Что же до городской управы...
Подобные преступления обычно списывали на глухарёк: нет живых участников, нет свидетелей, а мотив злодеяния неясен — классическое дело из трёх неопределённостей. Расследование таких происшествий тянется бесконечно, и лучший исход, на который можно надеяться — это когда чиновники подсовывают властям первого попавшегося козла отпущения, чтобы поскорее закрыть дело. И пусть все знают, что пойманный — вовсе не настоящий убийца, поделать с этим ничего нельзя.
Вскоре после этого все владения и домочадцы семьи Гэ спешно покинули Иньчжоу. Одновременно с этим двор обнародовал указ о предстоящей южной инспекции Императора Цзин.
В пятнадцатый день первого месяца, в Праздник фонарей, величественный императорский выезд тронулся из дворца, проследовал на юг по проспекту Сюаньу, через врата Цанлун покинул столицу и направился через Шигу, Цинлу, Суцзюнь, Иньчжоу, Линчэн, Шентун и в конце концов прибыл в Юэчжоу. Путешествие должно было занять полгода. За исключением личных дорожных расходов государя, все затраты ложились на плечи местных окружных и уездных управ.
Это было первое в истории страны столь масштабное путешествие инспекционного характера, а также самая долгая по времени неслужебная поездка императора. Маршрут охватывал практически весь юго-восточный прибрежный регион, и впервые в истории подобный выезд осуществлялся без единой монеты, взятой из государственной казны.
В одночасье при дворе одни радостно хлопали в ладоши, другие праздновали победу, третьи горько жаловались на судьбу, а иные от отчаяния бились головами о колонны. Говорят, на последней утренней аудиенции перед отъездом Императора Цзин из тронного зала вынесли вперёд ногами не меньше пяти человек...
— В мирные дни только и думают, как карманы набить, а как понадобились государю для поездки, так сразу принялись ломать комедию! Тошно на них смотреть! — глядя на то, как стражники выносят окровавленных чиновников, некоторые придворные начали открыто роптать за спиной.
— Ваше Величество! Казна ещё не пополнена, народ едва сводит концы с концами и голодает, а этот выезд — всё равно что подливать масло в огонь! Прошу вас, одумайтесь! — разумеется, нашлись и те, кто отважился на столь прямолинейные увещевания. Впрочем, всё было впустую — это могло лишь разгневать Императора Цзин и приблизить бесславный конец их чиновничких карьер.
— А вот это отличные новости! — в отдельном кабинете трактира Тунсиньлоу собрались Цинь Цзыань и его товарищи. Услышав весть о предстоящей поездке императора на юг, все присутствующие оживились.
Хотя Ли Чэнъю тоже выглядел взволнованным, он пока не до конца понимал замыслы остальных. С Цинь Цзыанем всё было более-менее ясно, но вот сумасшедший Чжао Юлян — от этого парня можно было ожидать чего угодно. Ли Чэнъю даже порой подозревал, что этот безумец нацелился прикончить самого императора, а уж займёт ли он сам трон — это бабушка надвое сказала.
— Мелкий! Чего ты на меня так косишься, будто я маньяк какой-то?! — хотя Чжао Юлян старался не подавать вида, пристальный взгляд товарища не укрылся от него.
Пусть в последнее время всё шло как по маслу, Цинь Цзыань и Ли Чэнъю не покидало странное чувство. С тех пор как перед Новым годом за них отдали жизни те двое бедолаг, о тех событиях больше не было слышно ни слова. Неужели всё действительно сошло им с рук так просто?
— Если дело обстоит так, не смогу ли я отправиться в Наньчжоу и прикончить Сюй Чэнфэна?! — при этой мысли в груди Цинь Цзыаня вновь вспыхнуло пламя жажды мести.
Когда остальные разошлись, Цинь Цзыань отвел Ли Чэнъю в сторону.
— Малыш, как по-твоему, мы теперь в безопасности?

Комментарии

Загрузка...