Это был последний день четвёртого года правления Императора Цзин, известный также как канун Нового года. Не успел моргнуть глазом, как наступил первый день первого месяца. В этот радостный праздник прощания со старым и встречи с новым некий человек, словно лишившись души, брёл по проспекту Чжэньянмэнь перед главными воротами королевского дворца.
Еще ранним утром старик рода Гу Гу Юаньчжэн, прослуживший чиновником шестнадцать лет, наконец лишился своей должности. Причиной тому стало избыточное количество праздных должностей при дворе и довольно напряженная финансовая ситуация с момента восшествия Императора Цзин на престол. Поэтому еще с середины осени стали постепенно сокращать синекуры и относительно спокойные посты, дабы дополнительно сэкономить на выплате жалованья из государственной казны.
Деньги, разумеется, были важны — в противном случае Гу Юаньчжэн не пробился бы на госслужбу шестнадцать лет назад, просто-напросто пожертвовав состояние двору. В годы правления Императора Лун он уже был чиновником шестого младшего ранга — фуи ланом. Благодаря заслугам и деньгам, потраченным им на благо страны и двора к моменту восшествия Императора Цзин на престол, ему позволили задержаться на посту еще на четыре года. Однако праздный человек в конце концов остается праздным, да и финансовые возможности не безграничны. Когда аппетит человека становится трудно утолить, если только он сам не объестся до рвоты, любые подношения со стороны будут бесполезны.
Покинув дворец, Гу Юаньчжэн подавленно шагал по улице Сюаньу в самом центре королевской столицы, сетуя на несправедливость этого мира и бессердечие сильных мира сего. В этот момент, когда все семьи должны были воссоединиться в радости и гармонии, он чувствовал себя бездомным псом. Этот Новый год ему было суждено провести в печали.
Гу Яньдун вернулась в Шоян уже больше месяца назад. За это время, не считая одной поездки в поместье Вэй с новогодними подарками, она всё остальное время просидела в родовом гнезде.
Словно предчувствуя неладное, ее долгое душевное беспокойство наконец улеглось, стоило ей помочь сникшему старику Гу забраться в карету. Предвосхищаемый ею худший исход всё же стал реальностью. По ее мнению, отставка отца не была ни неожиданностью, ни поводом для сильной скорби.
— Старшенькая... Твой отец оказался ни на что не годен! — один этот вздох обнажил всю горечь главы семейства.
Гу Яньдун в этот момент словно превратилась в закаленную бурями хозяйку дома: она протянула руку, мягко погладила старика по спине и принялась негромко утешать его:
— Отцу не стоит так убиваться! Даже если мы лишились положения при дворе, разве у нашей семьи нет столь огромного состояния? К тому же мы никогда не были любителями роскоши и праздности! Жить вот так простой жизнью — тоже неплохо.
В семье Гу было три дочери. Хотя Гу Яньдун едва исполнилось шестнадцать, она была старшей, и Гу Юаньчжэн любил ее сильнее прочих — всё-таки она родилась у него на старости лет. Хотя сыновей в доме не было, глава семьи никогда не зацикливался на этом и всегда приговаривал: сыновья или дочери — всё благодать. Дочь сбережет семейный очаг, а родись сын — глядишь, и промотал бы всё до нитки.
Матушка всегда говорила Гу Яньдун, что Сяодун — это благословение старика, и если бы не старшенькая, у него не хватило бы духу завести вторую дочку и младшенькую.
Раз уж отца лишили должности, оставаться в особняке, разумеется, было нельзя. К счастью, Император Цзин разрешил их семье пожить до Праздника фонарей и лишь потом съехать, но все они были людьми гордыми и не могли взаправду засиживаться до самого праздника.
Пятый год правления Императора Цзин, восьмое число первого месяца, также известное как день Шуньсин, благоприятствовал переезду.
Целая вереница из более чем двадцати повозок, груженных добром, нажитым стариком Гу за десяток с лишним лет упорного труда, шумно выехала из столицы и направилась в родные края — в Цинлу.
— Муж мой! Сяодун ведь права: пусть нынче мы и лишились чинов, зато обрели свободу, разве нет? В семье все здоровы, какая разница, куда ехать! — у госпожи Гу Чэн не было столь тяжкого груза на душе. Ее мысли во многом совпадали с мыслями Гу Яньдун: вместо того чтобы изо дня в день дрожать от страха в столице, лучше расстаться с чиновничьей шляпой и вздохнуть полной грудью.
— Цзюньхуа! Разве я не понимаю этого? Просто в сердце затаилась обида... Эх! Посмотри на меня, сколько лет я... Впрочем, неважно! — Гу Юаньчжэн по-прежнему выглядел мрачнее тучи.
— Погляди на себя! Подумаешь, сокровища заморские — у нас их навалом, о чем тебе еще жалеть?! Ты в порядке, я в порядке, дочки тоже! Разве этого мало?! По-моему, ты живешь куда проще и глупее собственной дочери!
— Проще и глупее?! Была бы она проще, не уперлась бы рогом в этого ублюдка из семьи Цинь! Ты хоть посмотри, сколько нашей девочке лет?! Ни от одной покоя нет! Пройдет еще несколько лет, превратится Сяодун в старую деву, вот тогда и поглядим, простая она или нет!
— Апчхи! А... апчхи! — далеко в Иньчжоу Цинь Цзыань совершенно с того ни сего подряд два раза громко чихнул.
— Эй! Ты часом не простудился? Держись от меня подальше! — сидевший напротив Ли Цзэянь с брезгливым видом закрыл нос и рот рукавом.
Порт Иньчжоу в дни новогодних праздников бурлил жизнью. Не говоря уже о богачах, сновавших туда-сюда с визитами к родным и друзьям, даже обычно слонявшиеся без дела бродяги и хулиганы теперь ходили ватагами, поздравляя друг друга с Новым годом. Старая мудрость гласила: не бьют протянутую руку, а в столь радостные праздничные дни никто не ворошил старые обиды. Лавки и дома, которые они навещали, отвечали подарками на подарки, а если подарков не было — обменивались любезными поздравлениями.
Ли Цзэянь безумно полюбил здешние нравы и обычаи. С самого первого дня Нового года они компанией, хоть толком никого и не знали, беззастенчиво шлялись по дворам местных жителей, обходя дома от западной части города до самого порта, а от порта двигались к богатым загородным усадьбам на севере. Все, кого они встречали, приветствовали их с улыбкой на устах.
Во время обеда стоило им заглянуть в любой дом, как радушный хозяин непременно оставлял гостей разделить трапезу, а если семья пожила богаче — на прощанье еще и вручал небольшие подарки, желая гостям попутного ветра в новом году и великой удачи! Согласно местным обычаям, гостеприимство по отношению к странникам сулило благополучие самому хозяину.
Впрочем, на земле Иньчжоу никогда не было недостатка в наглых и невоспитанных людях, и нынешняя компания как раз относилась к таковым.
Во главе с Чжао Юляном, при поддержке Цинь Цзыаня, Ли Цзэяня, Ло Цзыцзюня и Лю Цзэяня, когда эта банда появилась у северных ворот усадьбы Линлун, наступил уже вечер.
Всего за месяц с небольшим эта компания успела обосноваться в южной части порта Иньчжоу и даже сколотить небольшую банду под названием банда Цинчуань. Главным промыслом банды было похищение людей! Согласно слухам в преступном мире, те, кого намечала банда Цинчуань, в течение недели бесследно исчезали. Где бы вы ни находились — до тех пор пока не покидали порт Иньчжоу, вы автоматически попадали в сферу их интересов.
Цюйюэлоу, самый крупный ресторан на севере города, насчитывал уже не одну сотню лет истории. Поговорка Ясная луна отражается в зеленой черепице, лишь вековой аромат доносится окрест как раз описывала это место.
Напротив ресторана располагался недавно открывшийся чайный домик. Само здание было старым, но торговцы в нем менялись каждые несколько лет из-за того, что слава стоявшего напротив Цюйюэлоу затмевала всё вокруг. И вместо того чтобы пресно цедить здесь жидкий чаек, посетители предпочитали отправляцца в заведение напротив, где за распитием изысканного вина компанию им составляли красавицы.
Ли Цзэянь с самого прихода сюда не сводил глаз с противоположной стороны улицы. Заварив подряд три чайника ароматного чая, он с едва заметным раздражением произнес:
— Брат Чжао, этот малый из семьи Гэ вообще собирается уходить?!
Чжао Юлян тоже не отрывал глаз от парадного входа Цюйюэлоу, наблюдая за снующими туда-сюда прохожими. Он поднял чайник, залпом осушил его и сердито бросил:
— Мать твою! Похоже, этот сопляк нажрется до положения риз, прежде чем соизволит сдвинуться с места.
— Я отойду по нужде, — лицо Цинь Цзыаня оставалось невозмутимым, но несколько часов непрерывного хлестания крепкого чая наконец переполнили его мочевой пузырь.
— Ик... Аромат... у-у... не доходит до Цюйюэлоу, а когда благоухание в самом разкрете... ик... печаль становится еще сильней... Ха-ха-ха! Какое блаженство! — прошел еще час, прежде чем со второго этажа террасы ресторана высунулся некий молодой господин из богатой семьи, в стельку пьяный, и громко завопил. По бокам его поддерживали несколько слуг, страшно боявшихся, что он в любую секунду свалится со второго этажа прямиком вниз.
Сидевшие напротив товарищи тотчас оживились: после стольких часов томительного ожидания главная цель наконец появилась. Чжао Юлян одернул одежды и расплылся в зловещей улыбке.
— Братья, жирная свинья вывелась из стойла! — он небрежно бросил на стол серебряную монету и, не спеша, повел остальных вниз из чайной.Молодого человека звали Гэ Цзихуэй, он был уроженцем уезда Хуай округ Цзиньян и приходился Цинь Цзыаню едва ли не полуземляком. Его отец, Гэ Чэнлянь, служил ныне столичным цензором-инспектором, а прежде занимал пост помощника правителя округа Цзиньян. Спустя десятилетие после дела Цинь Сие он стремительно пошел в гору: сначала его перевели в Шоян помощником воеводы при столичной управе Цзинчжао, а затем, неведомо какими путями пробравшись покровителям, он получил прямое назначение во главе Палаты цензоров.
— Хм! Десять лет назад отец этого щенка приложил немало усилий, чтобы уничтожить нашего генерала! Сегодня мы пустим ему кровь — у них в семье всё равно три сына, гибели одного никто и не заметит! — Чжао Юлян походил на голодного волка, впившегося взглядом в шатающегося у выхода из ресторана богатого наследника.
Цинь Цзыань тоже сжал кулаки. Последний месяц они только и занимались тем, что разрабатывали план мести. И пусть их нынешние действия казались незначительными мелочами, но даже самая маленькая рана кровоточит, если ковырять ее изо дня в день.
За последние полмесяца они уже похитили троих людей, так или иначе замешанных в том старом деле, а двоих убрали тайком. Самое странное было то, что никто будто бы не замечал пропажи: после исчезновения этих людей в никуда не было ни расследований, ни расспросов.
Ли Цзэянь небрежно уронил посреди улицы тряпичный кошель, полный медных монет. Он упал в аккурат перед процессией Гэ Цзихуэя. Один из слуг с острым глазом заметил добычу, наклонился и подобрал ее. Успев порадоваться внезапной удаче, он в следующее же мгновение почувствовал, как кто-то схватил его за запястье.
— Братец, чужое добро впрок не пойдет, надо бы вернуть находку владельцу! — громко произнес Ло Цзыцзюнь.
Слуга мгновенно вспыхнул от гнева и стыда. На землях Иньчжоу можно было не запирать по ночам двери домов, но никто и никогда не слышал, чтобы подобное творилось посреди дороги. К тому же, с какой стати какому-то бродяге отчитывать его? Сопровождавшие Гэ Цзихуэя слуги тут же с гиканьем бросились вперед, намереваясь проучить наглого юнца.
Люди есть люди: один сказал то, другой это, у каждого своя правда — не прошло и мгновения, как вокруг собралась толпа зевак. И без того запруженная повозками улица вмиг оказалась блокирована наглухо.
Опьяненный вином Гэ Цзихуэй продолжал горланить похабные песенки, услышанные в борделе. Его голос то взмывал вверх, то затихал, а сам он совершенно не подозревал о приближении смертельной опасности и уж точно не мог представить себе сцену, когда его собственная голова будет красоваться перед его же воротами.
Гэ Цзихуэя вот так запросто утащили и прикончили, причем с самого начала и до конца никто толком не понял из-за чего. Тем не менее, из-за высокого положения его отца эта смерть наделала немало шуму в порту Иньчжоу. Однако это был Иньчжоу: не прошло и недели после случившегося, как о происшествии все словно забыли, а что до городской управы...
Подобные преступления обычно заносили в разряд глухарей: ни живых участников, ни свидетелей, ни понятных мотивов — классическое дело по трем пунктам. Расследование таких дел тянулось бесконечно долго, и лучшим исходом было бы, если чиновники подсунут какого-нибудь козла отпущения, чтобы поскорее закрыть дело. И пусть все знают, что пойманный — вовсе не убийца, поделать с этим ничего нельзя.
С тех пор вся недвижимость семьи Гэ в Иньчжоу и все их домочадцы были спешно вывезены. Одновременно с этим двор обнародовал указ о грядущей инспекционной поездке Императора Цзин на юг.
Пятнадцатый день первого месяца, Праздник фонарей. Роскошный императорский кортеж с триумфом выехал из дворцовых ворот, проследовал по проспекту Сюаньу на юг, покинул столицу через ворота Цанлун и направился дальше через Шигу, Цинлу, округ Су, Иньчжоу, Линчэн, Шентун и в конце концов прибыл в Юэчжоу. Путешествие должно было занять полгода. За исключением личных дорожных расходов императора, все траты ложились на плечи местных окружных и уездных властей.
Это была первая в истории страны столь масштабная инспекционная поездка на дальнее расстояние, и при этом самая долгая по плану среди неслужебных визитов. Маршрут охватывал практически весь юго-восточный прибрежный регион, и впервые в истории поездка совершалась без привлечения золота и серебра из государственной казны.
В мгновение ока при дворе одни радостно хлопали в ладоши, другие праздновали победу, третьи горько плакали и стенали, а иные даже стучались лбами о колонны. На последнем перед отъездом Императора Цзин утреннем докладе, как говорят, из тронного зала вынесли едва ли не с десяток тел...
— В мирное время только и думали, как набить карманы, а как понадобились государю для поездки — тут же начали ломать комедию! До чего же омерзительно! — некоторые чиновники шептались за спиной у тех, кого после ударов о камни вынесли окровавленными.
— Ваше Величество! Ныне казна еще не пополнена, а народ живет впроголодь, страшась за завтрашний день! Разве этот поход не подольет масла в огонь?! Прошу вас, трижды подумайте! — разумеется, находились и такие смельчаки, которые осмеливались открыто увещевать монарха. Впрочем, всё было тщетно — это могло лишь разгневать Императора Цзин и приблизить конец их чиновничьей карьеры.
— А вот это отличная новость! — в отдельном кабинете Тунсиньлоу собралась вся компания Цинь Цзыаня. Услышав весть о предстоящем путешествии императора на юг, все разом просияли.
Хотя Ли Цзэянь тоже выглядел взволнованным, сейчас он не до конца понимал намерения остальных. С Цинь Цзыанем всё было более-менее ясно, но вот сумасшедшего Чжао Юляна просчитать не удавалось вовсе. Одно время у Ли Цзэяня даже закрадывалось подозрение, что этот тип намерен прикончить самого Императора Цзин, а уж кто там займет его место — это другой вопрос.
— Мелкий! С чего это ты глядишь на меня таким извращенным взглядом?! — как ни старался Ли Цзэянь скрывать свои мысли, Чжао Юлян всё равно заметил.
Хотя в последнее время всё шло как по маслу, Цинь Цзыань и Ли Цзэянь всё равно ощущали некий подвох. С тех пор как перед Новым годом за них погибли двое неудачников, о тех двоих больше не было ни слуху ни духу. Неужели всё дело так просто замяли?
— Если так, то выходит, я могу отправиться в Наньчжоу и прикончить Сюй Чэнфэна?! — при этой мысли в сердце Цинь Цзыаня вновь вспыхнуло пламя мести.
Когда все стали расходиться, Цинь Цзыань отвел Ли Цзэяня в сторонку.
— Мелкий, по-твоему, мы теперь в безопасности?

Комментарии

Загрузка...